Юрий Герт - Семейный архив

Я замечаю, что для евреев характерны чрезвычайная теоретичность, происходящая от рационального склада ума (отсюда не языческое поклонение пню и т.д., а невидимому, абстрактному Богу), а также от недостатка живого, чувственного элемента, и потому нет у нас Есенина, есть Мандельштам... И мало красочных эпитетов, мало живописности — взамен ее «современная живопись», музыка, математика... Мало плоти. Может быть хасиды это сознавали, хотели восполнить?..

Такого рода «восполнение» происходит, заметил я, за счет матерных слов. И Саша, и Нинэль, и в текстах журнала слова эти хвастливо выпирали, в употреблении их сквозила явная нарочитость... Я не удержался и об этом сказал. Мне возразили: свобода... Свобода во всем... Однако — почему же «во всем»?.. Человек утвердил себя в качестве человека, когда возникли сформулированные Моисеем запреты... Но суть для меня не только в этом. Я прожил в общежитии с вологодскими, «от земли», ребятами, затем — 2,5 года в армейской казарме, затем 35 лет в кругу литераторов... Матерщина была междометием, эмоциональным выплеском. Теперь принято — ради щекотания половых органов — материться обязательно — мужчинам при женщинах, женщинам при мужчинах... Аня росла не в рафинированной обстановке, где зажимали девичьи ушки в ответ на каждое грубое

словцо. Но когда мы гуляли в садике возле нашего дома в Алма-Ате и присели на скамеечку, рядом с нами расположился молодой казах и начал материться. Мы поднялись, чтобы уйти, но мне показалось непристойным — то, что позволил он себе всю эту грязь при Ане... Я вернулся и высказал ему все, что хотел. Для него я был «аксакалом», раза в три старше, чем он... «Ну, ты меня запомнишь...» — пробормотал он и ткнул меня чем-то в бедро. Я не сразу заметил, что джинсы мои окрасила кровь и течет она все усиливающейся струйкой... Ударь он меня ножом-финкой на три-четыре сантиметра левее, он пропорол бы кишку или мочевой пузырь... Милицейский фургон стоял поблизости, из него выскочили, но никого, понятно, не поймали... Потом приходили к нам домой, составляли протокол, знакомый врач настаивал, чтобы мне делали противостолбнячную сыворотку...

Так это было. Что же до Саши, то в школе с его языка не слетало ни одного матерного слова (в отличие от меня). Теперь же, подчиняясь «интеллигентской» моде, он провозгласил «полную свободу» словоизвержения...

О Свобода!.. От рабства, от крепостничества, от материального ига... Сейчас мы сидели в квартире главного редактора литературного журнала и наслаждались великой Свободой — вершиной добытых прежде Свобод!.. 

На другой день Саша привез нас в Кейсарию, находившуюся на пол-пути от Тель-Авива до Хайфы. Он знал и любил это место — и в самом деле, мало найдется, вероятно, уголков на земном шаре, где в такой же мере сосредоточилась бы, сконцентрировалась бы, спрессовалась память Истории...

Саша водил нас по территории Национального парка Кейсарии (так это теперь называлось) и рассказывал — о древнейшем периоде персидского правления за почти три века до н. э., когда финикийцы построили здесь первое поселение; и об эллинистическом периоде, начавшемся за триста лет до н. э. и длившемся три века; о сменившем его римском периоде, с 37 года до н. э. и до 324 года н. э.; о периоде византийском, затем арабском, затем об эпохе крестоносцев, мамлюков, оттоманской империи... Нинэль и ее племянница, присоединившаяся к нам в Тель-Авиве, слушали Сашу без большого интереса, поскольку бывали наверняка в этом месте и раньше, но для Ани и для меня все, что мы видели, представлялось чем-то вроде застывшего сгустка времени.

Это еще царь Ирод построил в начале, в самые первые годы н. э,, город, названный им Кейсарией, — в честь своего покровителя Октавиана Августа, римского императора. И мы спустились к сцене колоссального, на 4000 посадочных мест, сооруженного при том же Ироде театра — наши голоса разлетались по всему амфитеатру, слышавшему две тысячи лет назад монологи из трагедий Эсхила, Софокла, Еврипида... И все это на вольном воздухе, под шум доносившегося с берега прибоя... Тут же были развалины и подземные залы, где гремели своими доспехами крестоносцы тысячу лет спустя — рыцари Круглого Стола короля Артура, рыцари Ричарда Львиное Сердце, вальтерскоттовского Айвенго... Романтика ранних отроческих лет в моем воображении перемешивалась с погромами, резней, насилиями, которые чинились крестоносцами по дороге к Гробу Господню, — евреев было ими перебито, думаю, больше, чем сарацин... Случилась забавное приключение: как раз когда Саша говорил о сарацинах, то есть арабах, владевших Кейсарией с VII по XI век, через центральный вход потянулась большая группа ребятишек лет восьми-десяти... Они остановились под аркой, в проходе, гладили камни, из которых была сложена ограждающая парк стена, гладили, словно чувствуя излучаемое этими камнями нежное тепло... С ребятишками был мужчина

— высокий, худощавый, видимо учитель. Саша оборвал свою речь-инвективу против арабов, извечных врагов евреев, хмуро заметив, что вот они, потомки сарацин... И в этот момент какой-то мальчуган помахал нам рукой, высоко вскинув над головой тоненькую ручонку с растопыренными пальцами... Я ответил. Тогда сосед того мальчика, тоже весело улыбаясь, поднял руку и послал мне воздушный поцелуй, коснувшись ладошки губами. Я ответил тем же. И в ответ — рощица детских рук — по мере движения группы, она двигалась мимо нас: кто махал, кто посылал поцелуи, у всех радостно горели глаза, и один мальчуган — маленький, полненький, загорелый — выскочил из рядов, точнее — из живого, льющегося мимо нас ручейка, подбежал ближе, прилег на камни-ступени, ведущие на небольшое возвышение, на котором стояли мы втроем, и, продолжая махать рукой, крикнул: «Шолом алейхем!..» — и тут же убежал, опустив застенчиво голову. Мы стояли, махали ребятишкам, ошеломленные...

Не знаю почему — то ли густо-синее, до черноты, море с белыми, как ягнята, гребешками, похожее на море — Черное море моего детства, то ли ребятишки... Но я вдруг вспомнил, что то ли во втором, то ли в третьем классе — во всяком случае до войны — я прочитал в журнале «30 дней», основанном Горьким, пьесу о Бар-Кохбе, она потрясла меня... Это было мое первое знакомство с еврейской историей, еврейской литературой... Как она, эта пьеса, попала ко мне? Скорее всего, мне дал ее прочесть отец... И вот, спустя почти 60 лет, я — в Израиле, в Кейсарии, которая была центром для римлян, подавлявших восстание Бар-Кохбы...

Бар-Кохба...

Римский император Адриан приказал воздвигнуть в Иерусалиме храм Юпитеру на месте разрушенного Титом Второго Храма, сам же вновь отстроенный Иерусалим, уподобленный прочим римским городам, назван был Элия Капитолина. Евреям запрещалось соблюдать субботу, делать брит-милу, женщинам — погружаться в микву и т.д., за нарушение императорского указа полагалась смертная казнь.