Николай Мордвинов - Дневники

Чего бы я хотел еще для полноты существования в ролях: сосредоточенности и тонкого расчета. Вы держите паузу настолько, чтобы она настораживала, знайте эту меру, потому что дальше начинается спад внимания. Рихтер[469] о Клиберне[470]: «Меня поразило в нем исключительно точное чувство времени».

Это чувство — талант, рожденный или развитый.

Длительность.

Плятт. Этим исключительно владел Тарханов. Он мог паузу сделать длительности, заданной на спор.

— Это дар божий. Его надо правильно направить, шлифовать, освобождать от шлака. Нет подлинного артиста без детской веры, наивности; как только начинается скепсис, кончается искусство.

27/V

«ЛИР»

Кажется, в первый раз более или менее удалась 1-я картина. Всплеск был только на «подлец, изменник».

Не очень на высоте был в четвертой картине. Остальные играл, как-то подстегивая себя. Роль не текла тихо или бурно, а плескалась то как озеро, то как лужа.

А на душе тревожно-тревожно. Ужель опять не примут? А что-то похоже на то…

Интересно, что старый наш рабочий подошел ко мне во время спектакля и говорит: «Великое ты дело делаешь, дядя Коля, мы, рабочие, не отходим от кулис, когда ты играешь, и растерзать готовы, когда там смеются без дела»… И поцеловал мне руку.

То ли чувствует мою тревогу и хочет поддержать, то ли действительно одобряет…

29/V

[…] Надо уходить…

Видно, не мое это дело. Дотянуть два года как-нибудь…

Мысли на Дебюсси.

Какая огромная сила в «пиано»… Определить бы у себя это дно тишины и потолок громкости — эти обе силы.

31/V

«ЛИР» (Эрмитаж)

Вошел в сад…[471], и сердце екнуло — стоит наш бывший театр, теперь кинотеатр, а мы играем в Театре оперетты две недели.

Напротив я играл Отелло, сейчас здесь опять первые спектакли «Лира»…[472] Какова-то будет его судьба, а с ним и моя…

О… как-то будет сегодня?

Что за народ придет? Как, пришедши развлекаться, покажется им «Лир»? Не нагрянут ли театралы? Благо мы в центре… не заполнит ли театр интеллигенция, благо мы близко?..

Декорации еле размещаются.

В саду гремит духовой оркестр, соперничая с музыкой Хачатуряна. […]

Два акта играл, держал, подчинил себе зрителя, кажется, даже начали вникать в суть, а на третий… не хватило сил.

Аплодировали много и в течение спектакля и после.

7/VI

«ЛИР» (Эрмитаж)

[…] Всем угодить, видно, мне не придется. Чтобы всем все было понятно, чтобы всё всех устраивало, я должен быть, на основе уже предъявленных мне требований, и романтичным, и героичным, и негероичным, и неромантичным, жизненным, даже бытовым… У каждого свое понимание: одному не хватает величия, другому слишком много мрачности, третьему кажется Лир простым, четвертому — веселым, пятому…

Так можно привести роль к… никакому. И даже бытовому… а шекспировский строй образов свести к строго современной семейной драме обиженного дочерьми старичка…

Лир — не просто Лир, а Король Лир. Лир слеп не от близорукой глупости выжившего из ума старика, как иногда пытались его играть некоторые знаменитые трагики в прошлом и настоящем, а оттого, что огромный ум его выключил из сознания возможность ошибки. А так как ему все позволено, то он просто-напросто уничтожает ему не угодных. Это не ошибка, вызванная недальновидностью, это порок, рожденный абсолютизмом. Это не семейная драма в квартире №… по знакомому переулку, это трагедия строя, это как бы катарсис, вернувший правде ее законное место.

Льет дождь… Холодно…

Народу в саду никого, у нас, страшно подумать, человек 150–200. Играет марши и польки духовой оркестр — наняли выполнять «план» (никому не нужный — публики нет, а нам мешает), транслируется по радио музыка и передаются какие-то сообщения.

А в «Московской правде» — ругательная статья… благожелатели разродились, через месяц после премьеры!

Прелесть, а не жизнь. Все вдохновляет, все помогает…

Это вроде сумасшествия с французским балетом[473] — в Большом наши патриоты-балетоманы уже зачеркнули наш балет и ничего-то не видят хорошего у себя…

Утесов[474] отменил два концерта в саду — нет народа, а мы не можем…

Прилагаю все силы, чтобы удержаться самому, и вдохновляю других. Если мы сдадим — пяток таких спектаклей, и «Лир» кончился. Актеры лаются, негодуют, но пока держатся, зато шумы, свет и остальная монтировка уже поехали!

«Не дай мне бог сойти с ума…»

Силы нужны мне… силы. Разрушить спектакль довольно быстро, но вот беда, что потом, и, желая спектаклю вернуть жизнь, это не получится.

[…] Спектакль принимался очень сердечно и тепло, часто аплодировали, выходили раз 7–8. То ли из сострадания к артистам, то ли из благодарности, что играли в полную силу, несмотря на такие ужасающие условия.

10/VI

«Советская культура» разродилась рецензией[475]. Наконец! Не прошло и месяца.

Калашников отозвался тепло и доброжелательно. Дай бог ему здоровья!

Так я не избалован вниманием.

11/VI

Так бы знать себя и материал, когда делал предыдущие роли.

В Лире довольно рано вошел в тонус роли, не ожидая помощи со стороны (чем в значительной мере баловал себя раньше). Я скоро понял, что хочу, знал, что делать должен сам, и к спектаклю пришел в значительно большей готовности, чем раньше. Тогда я приходил к подобному самочувствию на сотый-полуторасотый спектакль после премьеры.

Теперь бы современную сложную, емкую роль интеллигента наших дней, такую, как о нем, интеллигенте, думается.

Ужель мне не суждено в полную меру воплотить свою мысль, свой беспокойный нрав, ум, душу — в современный образ?

Нет на моем пути материала, мне нужного. Другим легче, проще…

19/VI

«ЛИР»

Надо поработать над темпом.

Роль начала успокаиваться и… рассиживаться. Найти непрерывное поступательное действие. Это очень важно. Это очень увлекательно, хоть и трудно, как каждая активность.

А что, если пересмотреть убегание и текст?

Выйдя, сказать: «Нет, они не могут запретить мне чеканить деньги…» — Бросился бежать от преследования.

Остановился на середине сцены: «Это мое право. Я сам король!»

Заметил их. Осторожно скрывается.

7/VIII

КРАСНОДАР

«МАСКАРАД»

[…] Я понял после работы над Лиром новую грань сумасшествия Арбенина.