Лора Томпсон - Агата Кристи. Английская тайна

«Ну, вот я и тут, и теперь я профессор Пупер [писал он Розалинде в мае 1947 года]. Сотни людей, преимущественно женщины, простираются ниц, когда я вхожу в здание… Думаю, мне очень повезло, что я подцепил эту должность. Постараюсь быть хорошим профессором, что в твоем представлении, как я догадываюсь, означает находиться в Лондоне, Уоллингфорде, Поллирэче и Гринвее, читать лекции и писать книги — и все это одновременно… Моя голова в последнее время определенно дала усадку: шляпы так и вертятся вокруг нее, так что я вполне отдаю себе отчет, что должен нарастить мозги, если хочу адекватно справиться с тем, чего от меня ждут».

Как говорили на похоронах Макса, его назначение на должность профессора института на самом деле «вызывало некоторые опасения; считали, это все равно что запрячь скаковую лошадь в плуг». Несмотря на это, Макса явно высоко ценили, его способности не остались незамеченными. В любом случае Макс чувствовал себя достаточно уверенным на новом месте, чтобы искать возможности раскопать какое-нибудь значительное место, коим археологи пока пренебрегали. Он нанес визит директору департамента по охране памятников древности Ирака, во время которого, как он написал в своих воспоминаниях, «всякие представления о предосторожности, если они и были, покинули меня, и я напрямую задал вопрос о возможности нашего возвращения в Нимруд».

Разрешение от иракских властей было получено, но, разумеется, требовались деньги. К тому времени археология стала другой: все еще оставаясь миром в себе, хотя уже и не таким «клубным» занятием, каким была до войны, она сделалась более профессиональной; те, кто ею занимался, были лучше обучены; отношение к Востоку стало не таким имперским, а раскопки в основном велись за счет общественных организаций и частных капиталов. Максу не слишком нравились такие перемены. «Я придерживаюсь того мнения, что в идеале археология — занятие для одиночек, не требующее вовлечения масс», — писал он Агате, и, к счастью, та с ним согласилась. Она оказывала огромную помощь Британской школе археологии. «Ее вклад не поддается никакому счету, — сказала Рейчел Максуэлл-Хислоп.[448] — Существовал фонд, но никто точно не знает, сколько она в него вложила». Что известно наверняка, так это то, что в 1953 году она передала авторские права на книгу «Карман, полный ржи» в дар школе. Эдмунд Корк писал Харолду Оуберу, что «нью-йоркский Метрополитен-музей прекратил поддержку иракского отделения БША, а это означает, что дело жизни мужа Агаты оказалось под угрозой из-за недостатка средств. В связи с этим нам предложили схему, по которой Агата — которая не может напрямую поддерживать школу в силу своих налоговых обстоятельств — передает ей права на „Карман, полный ржи“, которые я выкупил [за 7500 фунтов]».[449] Гонорары тоже шли на поддержку БША и отчасти — на книгу о Нимруде. Корку было довольно трудно осуществлять подобные операции. «За всей этой возней с улаживанием юридических формальностей, — писал он Агате, — вероятно, никто не сказал Вам, сколь удивительной представляется Ваша щедрость обычному человеку».[450]

Работы в Нимруде начались в 1949 году. Как это уже стало для них привычным, Агата и Макс сначала отправились в Багдад, куда прибыли в январе и где Агата, отдыхавшая от работы большую часть предыдущего года, снова принялась за писание. Это тоже вошло в привычку. Именно в Ираке она в основном и писала. В Нимруде, по утрам, когда дом археологов пустовал, она работала в нем, пока за пятьдесят фунтов не пристроила к нему отдельную комнату из саманного кирпича. Комната была квадратной, в ней стояли лишь стол и стул да на стенах висели две картины иракских художников и ее меховой полушубок-размахайка, который она надевала, когда становилось холодно. Это был «бейт Агата» — «домик Агаты». В нем она сочинила большую часть книг 1950-х годов и начала «Автобиографию» в жанре вольных набросков.

За окном этой комнатушки постоянно стоял шум-гам: кричали люди, лаяли собаки, что-то лязгало. «Рев моторов на лондонских улицах по сравнению с этим — ничто».[451] Основным объектом раскопок был холм, под которым покоилась древняя цитадель. Хотя в конце концов были раскопаны и храмы, и дворец правителя, датируемый восьмым веком до н. э., и квартал жилых домов, и крепость, начались работы с того, что получило название Северо-западного дворца, заложенного Ашурнасипалом Вторым и отчасти раскопанного Лейардом. В нем была найдена стела, покрытая клинописью, в тексте описывались титулы царя, его труды и военные победы, а также — во всех подробностях — грандиозный пир, устроенный в честь этих достижений. Выдающаяся находка. Шурфы глубиной двадцать пять метров были расчищены с помощью оборудования, взятого напрокат у иракского отделения компании «Бритиш петролеум», и в глубине обнаружились неожиданные сокровища: например пара лошадиных шор из слоновой кости, украшенная изображениями сфинксов. В 1952 году на обложке журнала «Иллюстрейтед Ландон ньюс» была напечатана фотография «2600-летней Моны Лизы» — женская головка с раскосыми глазами и чувственными губами, вырезанная из слоновьего бивня. У другой женской головки из слоновой кости были глаза навыкате и рот-щель: «Сестра-уродка».

Находками из слоновой кости (а также фотографированием и составлением каталогов) в основном занималась Агата. У нее было женское чутье на подобные вещи, какого не было у других сотрудников Макса. Это она, например, посоветовала несколько недель подержать «Мону Лизу» завернутой во влажные полотенца, чтобы дать возможность древней слоновой кости постепенно приспособиться к сухому воздуху. Много занималась она и очисткой находок:

«У меня, как у любого профессионала [писала она в „Автобиографии“], даже появились свои любимые приспособления: палочка из апельсинового дерева — быть может, когда-то она служила тонкой вязальной спицей… баночка косметического крема, с помощью которого удобнее всего было очищать от грязи трещины, не повредив при этом хрупкую слоновую кость. Мой крем пользовался таким успехом, что недели через две от него ничего не осталось и мне нечем было мазать свое бедное старое лицо!»

В 1953 году она почти в одиночку восстановила более тридцати клинописных табличек из слоновой кости и дерева; их подняли на поверхность разломанными на крохотные фрагменты. Это было ее «великим вкладом в археологию», как писала Джоан Оутс, познакомившаяся с Агатой годом раньше, когда в качестве студентки Кембриджа, ведущей исследовательскую работу, жила в Багдаде в доме БША, «фактически являвшемся для Макса и Агаты родным домом, когда они там пребывали».[452]