Илья Дубинский - Трубачи трубят тревогу

— Пусть сунутся холуи Пилсудского, мы им поснесем куркульские башки вместе с их вшивыми оселедцами! — выпалил Брынза и, обнажив наполовину клинок, со злостью вновь вогнал его в ножны. Потом обратился к земляку Очерету: — А скажи, хлопче, через что они тебя не посекли, во всяком случае, не шлепнули?

— Хотишь знать, товарищ сотник, так поначалу сам думал — адью! Как сшибла сволота с коня, сразу обшарила. Искали перво-наперво партийное касательство. Ну, а нашли... хрестик. Совестился братвы, хоронил в кармане.  Сразу куркульские морды помягчали, но до пояса все же оголили, чертяки. А тот хорунжий Максюк насквозь так и штрыкает глазюками: «Ну, босва, если только меченый, если только найду звездочку, якорь, хочь даже бабское сердце, хочь другое там паскудство, тогда все... Я с тобой поступлю аккуратней, чем бог. Бог тебя рассек надвое снизу вверх, а я тебя рассеку надвое сверху вниз...» Тут я давай реготать, точно как Яшка-дуга. Это в нашей Маячке есть такой дурачок. Думаю: этим смехом я вас, сволота, обкаблучу. Говорю: «От боговой секачки у меня появились ноги, а от вашей, пан хорунжий, что будет?» А он вылупил буркала, огрел меня плетью и давай крыть вдоль и поперек густым материком: «От моего, — отвечает, — будет говядина для кобелей...» Потом, хлопцы, — продолжал Очерет, — все еще зависимо от духа движения. Отступай петлюровцы, как всегда, — зарубили бы как пить дать. А то аккурат выпала им удача — наступали. Погнали меня в штаб. Там, конечно, пошли допросы, как, что и через почему. Манежили долго. Один поиграл моим крестиком, говорит: «Доброволец? У Примака, — напирает он, — только такие!» Отвечаю: «Да, ваша правда, много и таких, а я призванный по строгому закону государственности. Года подошли — и все». Один лысоватый добродий усмехнулся ехидно: «И дошел аж до самых Карпат!» Отвечаю: «Какая ни есть на свете гора, а наш брат-вояка на ней обязательно побывает. Дед ходил на Балканы, отец остался на турецких горах, а мой жеребий — Карпаты. От судьбы не откаблучишься...» А хорунжий Максюк: «Ты, босва, не моделюй. По закону государственности, говоришь! Твой год и мы требовали, а где ты? У красных!» Тогда я отвечаю: «Послухайте, пан хорунжий, что я вам скажу. Пошли мы с хозяином на зайцев. Залегли на меже. Смотрим — вот он, косой! Мой хозяин, колонист из Брытанов, из заграничной, на два ствола, как лупанет — мимо. Мотанул и я из ветходревнего дробовика — самый раз! Косой только и пискнул. Побежали к нему. А хозяин: «Я первый увидел косого». Отвечаю: «Не зевай, Хома, на то ярмарка. Бонжур вам! Зайца, говорю, лупят не взглядом, а зарядом». И вам скажу — не зевай, Хома...» Рассказываю и все по-яшкиному — «ха-ха-ха, хи-хи-хи». «Красные вот не зевали, и попал я к ним». Тогда Максюк нагнулся к старшому,  какому-то сотнику, и шипит на ухо, а я все подхватываю: «Не пойму, чи он моделюет, чи взаправду трохи пришибленный. На это можно надеяться — у него коняка и та форсоватая — в брыле...» Сотник махнул рукой: «Идем брать Украину. А с кем? В обоз его!» Вот, хлопцы, таким макаром и выкаблучилась моя планида не быть посеченному, а попасть до Петлюры в кучера... Про остальную линию моих похождений вы уже знаете....

То, что принес из вражеского стана Очерет, подтверждало сведения, ранее собранные штабом, — 11 ноября Петлюра собирается перейти в наступление.

До начала кампании его армия занимала небольшую территорию между Днестром и Бугом. Этот последний плацдарм украинских буржуазных националистов простирался на 150 километров по фронту и на столько же в глубину. Здесь, на этом квадрате, разместилась вся «самостийная республика» — ее правительство, ее генеральный штаб, ее армия. Сами министры шутили: «Всенька наша держава — вiд Летичiва до Сiняви». Население куцей державы стонало от поборов и мобилизаций. Вербовщики хватали людей, подводы, лошадей.

С помощью пана Пилсудского, самостийники сумели собрать и двинуть на фронт 40 тысяч солдат. Петлюровцы рассчитывали быстро покончить с поредевшими после летней кампании советскими силами и, опираясь на банды Волынца, Заболотного, Соколовского, в несколько дней захватить огромную территорию до Днепра и столицу Украины — Киев. Графы и князья Потоцкие, Сангушки, Браницкие уже назначали управителей сахарных, винокуренных заводов Правобережья.

Меч вассала принадлежит его хозяину. Чего польская шляхта не смогла сделать с помощью французского, английского и американского оружия, она решила добиться, пустив в ход желтоблакитные банды. Но завоеватели опять просчитались. Героические дивизии 14-й армии ждали только сигнала, чтобы расправиться с панскими наймитами. К тому времени и червонное казачество развернулось уже в конный корпус. Кроме старых полков, в его состав вошли 17-я кавалерийская дивизия и Отдельная башкирская бригада. Башкир привел Александр Горбатов, а 17-ю дивизию возглавил наш комбриг Владимир Микулин. 

10 ноября, опередив противника на сутки, 8-я червонно-казачья дивизия (шесть полков) под командованием нового начдива Михаила Демйчева, несмотря на отчаянное сопротивление гайдамаков, на реке Мурафе прорвала фронт 3-й «железной дивизии» и выдвинулась передовыми частями в район Вендичан. Одновременно бригада Г. И. Котовского (два полка) и 45-я дивизия И. Э. Якира (девять полков), форсировав Мурафу южнее, вышли к Шендеровке.

В первый же день Могилев-Подольской операции южная группа генерал-хорунжего Удовиченко оказалась отрезанной от своих сил. Более 2000 петлюровцев попало в плен.

В Шаргороде пехотинцы из резерва «железной дивизии» — мобилизованные селяне, в свитках и высоких бараньих шапках, — как это и предсказывал Очерет, завидя наших бойцов, не сопротивляясь, бросили оружие. Они приветствовали казаков Примакова радостным криком: «Хай живе Червона армия!»

Невысокого роста петлюровец с рябым лицом, довольный тем, что для него так быстро закончилась война, под звуки бубна отплясывая трепака, напевал популярную в то время частушку:

Ось Днiстро, а ось i! Буг,

Ось i пашнi, ось i луг,

Хочешь сiеш, хочешь спиш,

А Петлюрi вiддай книш...

Ободренный доброжелательными улыбками червонных казаков, о которых петлюровские старшины рассказывали всякие ужасы, рябой, указав пальцем на крышу поповского дома, многозначительно подмигнул сотнику Брынзе. Тот понял намек. Направившись с группой бойцов к дому попа, захватил на чердаке большую группу петлюровских офицеров.

Далеко не воинственного вида гайдамак, усиленно жестикулируя, бойко рассказывал окружавшим его казакам:

— Так вот она, какая рахуба получилась. На той неделе под Новой Ушицей слушали мы пана Петлюру, а сегодня, может, услышим самого пана товарища Затонского. Что говорил головной атаман — известно, а что скажет нарком Затонский — бог его знает...