Анатолий Чупринский - Маленькие повести о великих писателях

— Эй, любезный! — громко крикнула Смуглая леди, не выходя из кареты. — Позови-ка Вильяма Шекспира! Да, поживей!

— М-м-м… — ответил Томас Харт.

Он стоял, опершись плечом о косяк двери, жевал свой традиционный бутерброд с бычьим салом и жестами пытался объяснить. Мол, не может разговаривать, пока не прожует. Мол, воспитание не позволяет.

— Его нет в театре? — теряя терпение, крикнула леди.

Томас Харт развел руками в стороны. Вернее, только одной рукой. Вторая была занята бутербродом.

— Он уехал? Когда? Куда? — начала откровенно злиться Смуглая Леди. — Говори же что-нибудь, бестолочь!!!

Харт, не переставая основательно двигать челюстями, жестами и мимикой попытался выразить. Мол, Вильям уехал еще три дня тому назад. Куда именно, никто не знает. Когда вернется, неизвестно.

— Не слишком-то ты разговорчив! — рявкнула Смуглая Леди.

— М-м… Моя жена… того же м-мнения. — просипел Томас Харт.

Смуглая Леди в ярости что-то крикнула кучеру и маленькая приземистая карета мгновенно рванула с места.

Томас Харт насмешливо посмотрел ей вслед, проглотил остатки бутерброда, вытер ладони о штаны, и, выпучив глаза, шумно выдохнул.

Достал из заднего кармана маленькую флягу, сделал из нее внушительный глоток и умиротворенно улыбнулся.

«Минуй нас пуще всех печалей…» — подумал Томас Харт, глядя вслед отъезжающей карете.

Вернувшись в Лондон, Вильям даже не зашел в театр. Сразу же направился домой. Предчувствие не обмануло его. На письменном столе лежала записка. Вильям развернул ее и ему показалось, что сердце вот-вот остановится…

Записка была от Томми-Элизы. В ней девушка сообщала, что она полюбила другого человека. Уплывает с ним на корабле в другую страну. Просила ее не искать. Записка пахла французскими духами…

Вильям отчетливо представил себе, как бедная Элиза писала под диктовку эту записку, как горько плакала…

И кто стоял в этот момент у нее за спиной…

… На Лондон со стороны Ла-Манша налетел ураган, с завываниями ветра, с потоками холодного дождя и мокрого снега, он бушевал над городом несколько суток подряд. Пронизывающий ветер поднимал на городом клубы пыли, смешивал их с хлопьями снега и обрушивал на крыши домов, на колокольни церквей и соборов. Косматые грязно-серые облака проносились почти над самой землей, задевали верхушки деревьев и со злобными завываниями пытались вырвать их с корнем из земли. Горожане наглухо закрыли ставни окон и приготовились к длительной осаде…

Вильям стремительно шел, почти бежал по пустынному городу… Губы его беззвучно шептали…

«Зову я смерть. Мне видеть невтерпежДостоинство, что просит подаянье,Над простотой глумящуюся ложь,Ничтожество в роскошном одеянье,»

… в лицо хлестал леденящий дождь, волосы развевал пронзительный, холодный ветер… Он не замечал этого…

«И совершенству ложный приговор,И девственность, поруганную грубо,»…

По Лондону еще долго гуляли слухи о каком-то безумном актере, который во время того ужасного урагана врывался в дома почтенных граждан и, под угрозой физической расправы, требовал вернуть ему его возлюбленную. Еще его неоднократно видели в порту, где он пытался провести досмотр всех судов, стоявших у причала. С большими трудами, не без помощи увесистых кулаков портовых грузчиков, этого безумца удалось утихомирить.

Говорят, еще во время урагана его видели сразу в нескольких портовых кабаках, где он вливал в себя несметное количество напитков, но никак не мог опьянеть.

Был ли тем безумцем Вильям? Нет ответа.

Вернулся домой Вильям только через несколько дней. Грязный, избитый, промокший, больной. Какие-то портовые грузчики, как только стих тот ужасающий ураган, привезли его на телеге и скинули, как мешок, прямо у порога дома парикмахера.

Несколько дней Вильям был без сознания. Ни врачам, ни друзьям так и не удалось узнать, где он пропадал все это время…

Вильям Шекспир болел несколько недель. Когда же, выздоровев, он снова появился в театре, друзья не узнали его.

Вильям постарел на несколько лет.

Семнадцатый век медленно завоевывал Англию. Кончалась эпоха мрачных заговоров, публичных казней и постоянного страха.

На семидесятом году скончалась королева Елизавета. Великая Елизавета. Баллады, сонеты и даже целые поэмы были посвящены столь печальному событию. Все поэты и драматурги откликнулись. Все, кроме Вильяма Шекспира.

И даже когда на престол взошел король Джеймс, весельчак, любитель выпивки и театра, Вильям Шекспир и тут не выдавил из себя ни строчки.

«Гони судьбу в дверь, она влезет в окно!» — гласит старая английская мудрость. Ничем другим не объяснить, что уже через пару месяцев король Джеймс присвоил труппе театра «Глобус» звание «слуги Его Величества Короля».

Ходили слухи, что Джеймс и сам, под парами крепкого эля, любил среди родственников и слуг вылезать на помост. Не отставала от него и королева. Частенько супруги, после обильного возлияния, разыгрывали перед близкими сцены из пьес Шекспира. Но самому Вильяму это не прибавило ни капли счастья.

Он резко постарел. Сказывался возраст. К тому времени ему уже крепко перевалило… за сорок. Да тут еще эта проклятая болезнь. Частые обмороки и неожиданные приступы с потерей сознания отнимали последние силы. Но Шекспир с чисто актерским упрямством, как вол, продолжал работать.

Убедившись, что новый король Джеймс не собирается лично его преследовать за «старые грехи», Джон Андервуд вернулся в Лондон. Город его поразил. Прохожие на улицах прямо смотрели в глаза, громко смеялись, если было смешно. Никто не шептался и не озирался в испуге по сторонам. Казалось, даже воробьи на деревьях чирикали громче, чем раньше.

Трое друзей, по уже сложившейся традиции, собрались в гостиной Андервуда. Обсуждали новости. Так и иначе разговор постоянно сворачивал к театру. Имя «Шекспир» будто висело в воздухе гостиной, хотя ни один из друзей не произносил его вслух. Наконец, Шеллоу, как самый непосредственный, не выдержал:

— Не пойти ли нам сегодня на Шекспира? — предложил он без всякой дипломатической подготовки.

Уайт скосил глаза на Андервуда. Джон молчал.

— Говорят, «Отелло» замечательная пьеса! — настаивал Шеллоу.

— К сожалению, не могу составить вам компанию. — после долгого молчания, произнес Андервуд. — У меня куча дел.

Уайт и Шеллоу не стали усугублять ситуацию и, попрощавшись, покинули гостиную. Лишать себя возможности посетить театр, у них не было ни малейшего желания.