Анатолий Чупринский - Маленькие повести о великих писателях

На скамеечке у самой двери сидела Анна Шекспир. А первую минуту Вильям не узнал свою жену. Она выглядела совсем старой. Большие, узловатые руки крестьянки, красное некрасивое сморщенное лицо, тусклые глаза. Он присел рядом на скамейку. Долго молчали.

Мимо сновали в костюмах и полуодетые актеры, работники театра и какие-то совсем посторонние личности. Вильям постоянно ловил на себе любопытные взгляды. Анна сидела абсолютно прямо, будто проглотила палку, и смотрела, не мигая, прямо перед собой.

— Ты совсем забыл свою семью, Вильям! — заготовлено произнесла она. — У тебя нет ничего святого! Я говорила с пастором…

— Не здесь и не сейчас… — начал было Вильям.

Но Анну уже понесло. Не обращая внимания на окружающих, она продолжала громко. Нарочито громко. В полный голос.

— Стыдись, Вильям! — негодовала она. — Сколько ночей ты провел с своей законной женой?

«Пять!» — чуть было не брякнул вслух Шекспир.

— Всего четыре! — начала рыдать Анна. — Мне стыдно в глаза соседям смотреть. Знаешь, что-о… говорят о тебе?

— Догадываюсь. — пробормотал Вильям.

Вокруг уже начали собираться любопытные. Вильям резко встал и обвел всех гневным взглядом. Все тут же заторопились по своим делам. Знали, с Вильямом лучше не связываться.

— Гамлет умер! — неожиданно сказала Анна.

Вильям сначала не понял. Сыграли только половину пьесы и принц Гамлет умирал только в конце спектакля.

— Бедный мой сыночек… — тихо заплакала она.

Сын Гамлет был худым, болезненным мальчиком.

Яркой молнией вспыхнуло воспоминание. В один из последних приездов в Стратфорд, Вильям потащил мальчика к небольшому водопаду, что располагался вблизи старой заброшенной мельницы. Решил преподать урок закаливания. По собственному опыту знал, сохранить здоровье можно только холодной водой.

Вильям раздел мальчика догола и сунул под ледяные струи водопада. Обычно молчаливый и застенчивый ребенок, прижав к груди руки с стиснутыми кулачками, широко раскрыв рот, орал на всю округу:

— А-а-а-а-а-а-а!!!

Он кричал так, словно все льды Антарктики, все торосы Гренландии, вьюги и снегопады далекой Сибири навалились на его худенькое тело.

Еще долгие годы в Лондоне, в самые неподходящие моменты, перед глазами Вильяма будет возникать бледное лицо сына, его расширенные от ужаса глаза и его тонкий голос:

— А-а-а-а-а!!!

— Бедный мой сыночек… — тихо всхлипывала жена Анна.

Вильям долго не мог поверить, но переспросить, выяснить подробности у него не хватило духа.

— Когда-а… — только и смог выдавить из себя Вильям.

Вильям смотрел вслед своей жене. Он был в театральном костюме и не мог побежать за ней по улице. Остановить, поговорить, успокоить… Она сутулилась и испуганно шарахалась от проезжающих мимо карет.

Сердце Вильяма было готово разорваться на части.

Уайт и Шеллоу сидели в пустом зале. Спектакль давно кончился, публика разошлась. Только друзья неподвижно сидели в креслах и смотрели на пустую сцену. На обоих навалилась глыба, именуемая «Гамлет» и просто раздавила обоих. Все планы, замыслы, проекты, связанные с «рождением» Шекспира, казались обоим теперь такими мелкими, суетными, ничтожными… Впервые за долгие годы друзья не спорили, не пререкались.

«Пора жениться!» — почему-то подумалось Шеллоу. «В самом деле! Найду какую-нибудь милую девушку и женюсь!».

«Надо жить! Надо продолжать жить!» — думал Уайт.

На следующий день после отъезда жены, Вильям забрал из театра половину своего пая и уехал в Стратфорд. Денег вполне хватило чтоб обустроить могилу сына и купить большой светлый дом с самом центре городка.

Пропасть между ним и близкими и раньше, в предыдущие его приезды была значительной. Теперь она стала неодолимой.

Жена бесконечно перекладывала и пересчитывала деньги, которые он ей дал. Или сидела и смотрела прямо перед собой в одну точку. Вильям готов был поклясться, что она мысленно пересчитывает его деньги, оставшиеся в театре. Больше эту старую женщину ничто не интересовало.

Дочери превратились в двух огромных и туповатых баб. Бесконечно ругались между собой. Как только появлялся он, замолкали. Смотрели в сторону. Отвечали односложно.

— Да… мистер Шекспир.

— Нет… мистер Шекспир.

Уже на второй день Вильям не мог находиться в доме более получаса. Он одевался и шел прогуляться по городу.

Прохожие не узнавали его. И он не узнавал никого из встречных. Это был абсолютно чужой ему город.

В доме пастора все было сделано топорно, увесисто. Пастор и Вильям сидели за крепким дубовым столом. Если по нему треснуть кулаком, он, наверняка бы, долго гудел, как барабан.

Когда-то пастор и Вильям были друзьями детства. И не сразу узнали друг друга. А когда узнали, долго хлопали друг друга по спинам и плечам и беспричинно смеялись, смеялись… Со стороны оба вполне могли сойти за сумасшедших. Совсем еще детьми, они мечтали стать Робин Гудами, грабить богатых и раздавать богатства бедным. Теперь же…

Теперь, сидя за столом и поминутно чокаясь глиняными кружками, ловили в лицах друг друга детские черты…

«А помнишь?», «А помнишь?»…

— А помнишь… — весело смеялся Вильям. — Первая любовь…

— … третья…. четвертая… — сощурившись, поддержал пастор.

— О, Джейн Остин! — воскликнул Шекспир. — Ты была моей…

— … восьмой любовью! — закончил пастор.

— В первой десятке, да!

— У меня она была, всего лишь, четвертой… — романтически вздохнул пастор. — Как-то уже под утро, уезжал я от нее верхом на лошади… Сидя задом наперед… чтоб на нее, стало быть, было удобнее смотреть…

— Посмотреть было на что!

— Она так трогательно махала мне с балкона ручкой…

— Могла бы не жадничать и помахать ножкой! — вставил Вильям.

Опять оба долго смеялись, показывая друг на друга пальцами.

Ближе к ночи, обнявшись за плечи, друзья тихо пели.

— Стало быть, не покорился Лондон? — неожиданно спросил пастор. — И все-таки, возвращаешься?

Вильям молчал. На него наваливалось нехорошее предчувствие. А своим предчувствиям, ощущениям, он верил бесконечно.

— Благословить тебя?

Шекспир отрицательно помотал головой. Потом вздохнул.

— Он меня сам благословит. Если захочет.

Вильям шел по ночному Стратфорду. Где-то далеко лаяли собаки.

«В Лондон! В Лондон! В Лондон!» — стучало у него в висках.

В тот же день, в Лондоне к «Глобусу» стремительно подкатила маленькая карета. Перед входом в театр лошадь резко остановилась, но дверцы кареты не раскрылись, опустилось только боковое окно.