Пианист из Будапешта. Правдивая история музыканта, пережившего Холокост - Роксана де Бастион

Катица знает своего сына, его упрямый характер и то, что, как бы сильно он ни любил свои музыкальные приключения и независимость, он никогда не оставит свою мать. Стефан отказывается следовать ее совету и возвращается в Венгрию, к своей семье.

Глава 6. Генеалогическое древо

Папа всегда говорил, что Катица и рояль созданы друг для друга. Где бы в доме ни стоял рояль, как бы ни переставляла мама мебель и ни делала ремонт, – портрет Катицы всегда висел так, что она смотрела через плечо на свой миниатюрный рояль «Блютнер».

Мне даже неловко от того, сколько мне было лет, когда я поняла, что генеалогические древа патриархальны, женщины появляются из ниоткуда и ни к кому не привязаны, кроме мужчин, за которых выходят замуж. Вскоре после начала века Катица Шварц стала Катицей Хольцер, а рояль стал частью нашей семьи.

До замужества жизнь Катицы наполняла иллюзия независимости. Она росла одной из шестерых детей в Кечкемете, городке средней величины, расположенном на полпути между Будапештом и Сегедом. Моя прабабушка была невероятно одаренной ученицей и первой еврейской девочкой, сдавшей экзамены в гимназию для мальчиков. В то время уже существовали законодательные ограничения на доступ к высшему образованию для еврейских детей. А еврейские девочки достигали этого еще реже. Она хорошо училась, но ее настоящая страсть и талант лежали в области искусства. Она была первой пианисткой в семье и оживала, проявляя свои творческие способности, будь то игра на музыкальных инструментах, живопись или сочинение стихов. Ее отец, Густав Шварц, позволил дочери поступить в университет. Она изучала искусство в Будапеште и была студенткой венгерского историка литературы Жолта Бети[13]. Во время учебы она ездила в Италию, где занималась живописью. Две написанные в то время картины в рамках висят среди семейных портретов в нашем доме в Берлине. Моя любимая – вертикальный пейзаж, похожий на стены итальянского городка. Краски нанесены обильно, землисто-коричневые оттенки прекрасно иллюстрируют солнечный свет, отражающийся от башни в центре картины. Перспектива нарушена, но две крошечные фигурки у входа в башню до того милые и изящные, что мой нетренированный глаз ни за что не догадался бы, что это работа студентки. Я выросла в полном неведении, что эта картина кисти прабабушки. Это не значит, что мне никто об этом не рассказывал. Наверняка об этом упоминали, но пока я не взялась за написание этой книги, сложно фиксировала информацию, касающуюся моего семейного древа. Тяжесть его ветвей каким-то образом ослабляла мою память на имена и детали. Сколько бы раз мне ни показывали семейное древо, я часто указывала на один из портретов, в окружении которых росла, и спрашивала отца: «Напомни, кто это такой?» или смотрела на имена и говорила: «И кем они нам приходятся?»

Было крайне необычно, чтобы женщина училась в университете, но, полагаю, отец Катицы счел бы искусство приемлемым предметом для леди с определенным социальным статусом. «Определенный социальный статус» был в новинку для семьи Шварц, которая совсем недавно поднялась по социальной лестнице со скромного уровня сельскохозяйственной деятельности. Как бы ни преуспевала Катица в учебе, она не закончила курс и бросила учебу, когда Аладар предложил ей выйти за него замуж.

Сейчас я понимаю, что знаю свою прабабушку Катицу только через призму мужчин в ее жизни. Ее отца, мужа и сына, которые, несомненно, очень ее любили. В их рассказах она предстает как уверенная в себе, откровенная, умная и талантливая женщина. По крайней мере, ее снабжают эпитетами, выходящими за рамки ее физических качеств, чего нельзя сказать о большинстве женщин в пересказе моего деда. Я никогда не узнаю, как она относилась ко всему этому в те времена, насколько сильно переживала, что не закончила учебу, что после свадьбы бросила свой дом, переехала в Сегед и забросила все свои интересы.

По словам Стефана, Катица никогда не переставала страстно рассказывать о Флоренции и Риме.

Ее муж, Аладар, был чрезвычайно мягким, нежным и добрым человеком. Я вижу это по его румяным щекам и искрящимся карим глазам на портрете. Врожденная чуткость позволила ему выбрать для будущей жены особенно продуманный подарок на помолвку. Он знал, что это понравится его независимой партнерше, любящей искусство и музыку. Что-то значимое.

Что касается отношений Аладара и Катицы, то фотографии и передаваемые из поколения в поколение истории указывают на то, что они были довольны друг другом и их связывала хотя и не страстная любовь, но добрые приятельские отношения. Разводы и вторые браки не были редкостью по обе стороны семейного древа, но мои прабабушка и прадедушка оставались вместе до самого конца.

Это могла быть история Катицы-пианистки. Но у меня нет записей ее игры. Насколько мне известно, она никогда не выступала перед публикой. Если она и сочиняла песни, а я сердцем чую, что она это делала, то мелодии затерялись во времени. Это также могла быть история пианистки Энни, единственной дочери Катицы, которая была не менее одаренной, любила играть на фортепиано и писать стихи так же, как и петь. Как и ее мать, Энни пошла по пути, продиктованному социальными нормами, принятыми в отношении ее пола. Она никогда не занималась музыкой профессионально и рано вышла замуж за мужчину почти вдвое старше себя из соображений безопасности. Так что это история не Катицы, не Энни, а ее первенца. Возможно, ему и не была предоставлена абсолютная свобода сделать музыку своей карьерой, но благодаря тому, что родился мужчиной, он смог этой свободой воспользоваться.

Мир, в котором появились на свет Стефан, его братья и сестры, и тот, частью которого стала Катица, выйдя замуж, настолько мне чужд, что кажется выдумкой. Когда я думаю о том, какой была эта семья в дни своей славы, благородная семья Бастай Хольцер, воображение рисует фантастические образы роскоши, своего рода каталог изысканного текстиля, мебели искусной работы, персидских ковров, апартаментов с высокими потолками, заполненных антиквариатом, семейными портретами и нашим роялем. У семьи Хольцер даже есть собственный герб. Мы повесили его в рамке над дверью в доме моих родителей в Берлине: три бастиона на щите и золотой лев с мечом поверх короны. Цвета короны – красный и синий.

Странное ощущение – видеть, как личная история твоей семьи так аккуратно вписывается в историю Холокоста. Чтобы придать дополнительный контекст жизнеописанию Стефана, его пути и пути тех, кто был до него, я приобрела книгу с мрачным названием «Политика геноцида: Холокост в Венгрии» Рэндольфа Л. Брэма. Я читаю ее