Жан Батист Баронян - Артюр Рембо

Шарль Бретань был главной фигурой среди завсегдатаев кафе «Дютерм». Родился он в Вузьере в 1837 году, а в Шарлевиле работал на сахарном заводе «Пети Буа» советником второго класса по косвенным налогам (отец же его когда-то был крупным чиновником, занимавшимся прямыми налогами).

С чёрной бородой, толстыми щеками, большим животом, горящими глазами и громоподобным голосом, он был чем-то вроде местной достопримечательности. Близкие называли его папашей Бретань. «Отпетый якобинец и свирепый антиклерикал»{29}, меломан, любитель камерной музыки, увлекавшийся оккультными науками и магией, в глазах шарлевильской буржуазии он был личностью, общения с которой следует избегать. Бретань любил Артюра, называл его «чудесным ребёнком», давал ему книги и советовал, что стоит читать, познакомился с большинством его стихотворений и одобрил их.

Увы, не прошло и недели с начала работы Артюра у Эмиля Жакоби, как стало известно, что префект Арденн запретил дальнейший выпуск чересчур социалистического «Прогресса Арденн», полагая, что симпатии этой газеты к Коммуне слишком заметны и могут способствовать возбуждению общественного мнения, если не восстанию в департаменте.

Артюр с трудом оправился от этого удара и вновь стал думать о том, чтобы отправиться в Париж, намереваясь присоединиться там к коммунарам. Он пытался вовлечь Делаэ в эту свою новую затею, но безуспешно. Да и сам колебался, так как слышал, что железные дороги, вокзалы и шоссе находятся под наблюдением пруссаков, их патрули постоянно прочёсывают окрестности и заставы столицы, а перед входом в селения выставлены заградительные дозоры.

Однажды утром, потеряв терпение и невзирая на возможные опасности, он всё же ушёл пешком в направлении Ретеля, потом — Нефшателя и Суассона, оттуда направился в Виллер-Котре. Он полагал, что при необходимости сумеет спрятаться в окрестных лесах. Восемьдесят километров, которые ему осталось пройти до Парижа, были самыми опасными. Со слов пассажиров, которых он расспрашивал, по пути было много контрольных пунктов, и аресты следовали один за другим.

От отчаяния и усталости Артюр не решился идти дальше и повернул домой. Ему казалось, что никогда в жизни он не был так одинок, опустошён, оторван от всего, о чём мечтал.

Моя душа тоской сочится,Полыни горечь бродит в нейИ вкус подпорченной горчицы.Моя душа тоской сочится —Так довелось ей огорчитьсяГлумливым хрюканьем свиней.Моя душа тоской сочится,А гогот скотский — всё сильней.Божбой, фаллическим камланьемТолпа унизила её,Почти приговорив к закланью,Бессмысленным и злобным лаем,Похабным хрюканьем, камланьемВ ней отравила всё моё.Божбой, фаллическим камланьемТолпа унизила её.Когда утихнут их нападки,Как жить с украденной душой?Отдамся пьяной лихорадке…Когда утихнут их нападки,Брюшные колики, припадкиДобавятся к беде большой.Когда утихнут их нападки,Как жить с украденной душой?{30}

Вернувшись в Шарлевиль, Артюр, по его выражению, стал опускаться. 15 мая он отправил новое письмо Изамбару, который ещё находился в Дуэ у сестёр Жендр, и сказал об этом прямо:

«Я теперь опускаюсь хуже некуда. Почему? Я хочу быть поэтом, стараюсь стать ясновидцем: вы этого не поймёте, а я не смогу вам объяснить. Речь идёт о том, чтобы приблизиться к неведомому через расстройство всех чувств. Страдания жестоки, но надо быть сильным, надо быть рождённым поэтом, а я признал себя поэтом. Здесь нет никакой моей вины. Неправильно говорить, — я считаю, — а надо говорить: меня считают. Простите эту игру словами.

Я — это кто-то другой. Тем хуже для деревяшки, которая считает себя скрипкой, и мне дела нет до невежд, которые спорят о том, чего совсем не знают!»{31}

Артюр присвоил и сделал своим кредо слово ясновидящий, которое встретил однажды у Бальзака в «Поисках абсолюта». И он был уверен, что никто и ничто не помешает ему соответствовать этой задаче. Даже с риском впасть в безумие или кончить «монстром, заспиртованным в музейной стеклянной банке»{32}. Последнего исхода опасался Изамбар, который написал об этом в ответном письме и предостерёг Артюра от теории ясновидения, которую считал вздорной, состоящей якобы в том, чтобы подбирать «самые бессвязные идеи» и «самые причудливые слова», а потом «худо-бедно» соединять одно с другим, чтобы получить «прелестного крошку-эмбриона»{33}. Быть нелепым, полагал Изамбар, может всякий.

В тот же день, 15 мая, Артюр отправил ещё одно письмо — Полю Демени, а в нём — некоторые из своих стихотворений. В письме он снова говорит о ясновидении и о том, что оно для него обозначает:

«Я говорю, что надо быть ясновидящим, сделаться ясновидящим.

Поэт делается ясновидящим путём долгого, мощного и обдуманного расстройства всех чувств. Все виды любви, страдания, безумия; он ищет себя, испытывает на себе все яды, чтобы оставить от них только квинтэссенции. Это неизречённая пытка, где ему нужна вся вера, вся сверхчеловеческая сила, и он становится, ко всему прочему, великим страдальцем, великим преступником, великим проклятым и высшим Учёным! — Ибо он приходит к неведомому! Поскольку он больше, чем кто-либо, возделывал свою душу, уже богатую! Он приходит к неведомому, и когда в своём неистовстве он, наконец, теряет смысл своих видений, он их видит! И если ему суждено надорваться в своём устремлении к вещам неслыханным и не имеющим названия: придут новые труженики; они начнут с того уровня, на котором прежний изнемог! <…>

Словом, поэт — настоящий похититель огня.

Он уполномочен всем человечеством, даже животными; он должен дать почувствовать, потрогать, послушать то, что он открыл; если то, что он вынес оттуда, имеет форму, он передаёт её; если оно бесформенно, он передаёт бесформенность. Найти язык»{34}.

В этой решимости, отныне непоколебимой, Артюра поощряли как Делаэ, так и Бретань, с которым он всё чаще встречался в кафе «Дютерм» и никогда не отказывался с ним выпить. Тот и сообщил Артюру, что армия злобного «карлика» Тьера 21 мая вошла в Париж и ведёт против коммунаров жестокие и кровопролитные уличные бои, особенно на севере и востоке столицы, у Пер-Лашеза, Бельвиля, Менильмонтана и Батиньоля. И якобы Тьер уже спешно составил военный совет, который будет судить и отправлять на казнь всех поджигателей, признанных виновными в убийстве солдат.