Камсар Григорьян - Туманян

Изображение природы, лирические картины уже сменяются здесь, правда, еще неосознанным автором, бунтарским протестом — темой борьбы.

В первых сборниках Туманяна значительное место заняли также демократические мотивы.

Обложка журнала «Родник», в котором появилось первое печатное произведение Туманяна. 1890 г., № 8–9.

Хачатур Абовян.

Всеми нитями своего существования Туманян был связан с деревней. Его всегда тянуло в родную стихию, и он постоянно общался с крестьянами. Часто поэт отправлялся путешествовать по родной стране. В начале 1890-х годов Туманян совершил поездку в Борчалинский уезд[12]. Побывал он и в родном Лори, и на медных рудниках в Алаверды, посетил старинные армянские деревни Ахпат и Сангин. По время этих поездок Туманян снова увидел, как живут и о чем думают крестьяне. В деревне вер больше и больше хозяйничали кулак и становой и больше прежнего бедствовал земледелец. Постоянное непосредственное общение с народом не могло не открыть глаза молодого писателя на несправедливость и жестокость политического строя царской России. Наблюдая безотрадные картины старой деревни, он невольно вспоминал о том, как неверно изображена жизнь крестьянства в произведениях некоторых армянских поэтов, и не без основания говорил: «Удивительный мы народ! Армянского поэта больше волнуют и огорчают темные тучи, сгустившиеся над белоснежной вершиной Масиса[13], нежели тучи, омрачающие чело нашего крестьянина. .»

Сам Туманян показал реальные «тучи», «омрачающие чело» армянского земледельца. Восемнадцатилетний автор в стихотворении «Пахарь» рассказал о горькой доле деревенского труженика:

Плуг, забирай! Ну, ну, волы!Дотянем понемногуК полудню вон до той скалы,—Господь нам будь в подмогу!

Дай силы, боже, их плечам!..Свернем-ка глыбу, ну же!Хлестни их, мальчик!.. Черным днямКонца нет. Жить все туже.

Не выйти из долгов по гроб;Сосед пошел судиться;Задаром пел молебен поп,—Проклясть теперь грозится.

Да недоимки не малы;Намедни тож раскладкуЗатеяли… Ну, ну, волы!Дерите землю-матку!..

Долги плати, семью корми,Повинность справь… А хата(Эй, парень!) — голыми детьмиДа голодом богата.

Плуг, забирай! Ну, ну, волы!Дотянем понемногуК полудню вон до той скалы,—Господь нам будь в подмогу.

От зари до поздней ночи, в борьбе с суровой природой крестьянин добывал хлеб и сам жил в нищете… Туманян показал, как самый тяжелый, изнурительный труд не мог вывести крестьянина из безысходной бедности. Судьба крестьянина всегда волновала Туманяна, и каждый раз, когда ему приходилось видеть страшные картины нищеты деревни, его сердце сжималось от боли. Осенью 1895 года, в письме к другу, он делился своими впечатлениями от вечера, проведенного в крестьянской семье. Сидел он в небольшой комнатушке, через полуоткрытую дверь слышал разговор и видел, как хозяйка суетилась и готовила яичницу для почетного гостя. «Голодные, оборванные дети возились у огня, — рассказывал Туманян, — мать едва удерживала их то проклятиями, то побоями… Мимо меня прошла старшая дочь хозяина, пряча под своими лохмотьями два лаваша[14]. Снова поднялся шум. Дети пытались отнять у сестры хлеб. Наконец, принесли яичницу и лаваши, края которых были исцарапаны голодными ребятишками…» Мог ли Туманян дотронуться до еды после того, что он видел? Он отказался, и яичница с пшеничным хлебом досталась голодным детям, которые с шумом и криками, отнимая куски друг у друга, в один миг уничтожили еду…

Туманян был свидетелем процесса обнищания трудовых крестьянских масс. В конце 1880-х и в особенности в начале 90-х годов все более и более ухудшалось экономическое положение армянского крестьянства. Ростовщики и кулаки, помещики — крупные землевладельцы и защищающие их господство царские чиновники во главе с духовенством — все вместе эксплоатировали и истязали деревенского труженика.

Наблюдения этих лет, размышления поэта о «крестьянской доле» нашли яркое выражение в незавершенной поэме «Стенания», сохранившиеся отрывки которой относятся к 1890 году. Она написана в форме задушевной беседы между юным гостем и стариком, который начинает свой рассказ жалобами на горькую участь земледельца: «Мы бедные люди, — говорит он, — в ущельях и горах проходят наши черные дни. Так много мы трудимся, столько проливаем пота — и все те же нищие и голодные». На просьбу юноши рассказать о жизни деревни, о «болях и горестях» крестьян старик отвечает:

Не умерли, видишь, живем, дружище,Завидую всем умирающим я.Что жизнь наша? Хлеба кусок зачерствелый.Зависит от неба у каждого жизнь.. . . . . . . . . . . . . . .Вот я, например. В этих мрачных ущельях,Четырежды-двадцать — мои, вот года,Я радости в жизни не видел доселе,Достатка не видел еще никогда…

Автор раскрывает классовое лицо армянской деревни. С одной стороны тавады — помещики, владевшие лучшей и большей частью земли, которые сами не пашут, не сеют, но которые являются хозяевами жизни и держат в кабале «весь крестьянский народ», с другой — обездоленные и нищие сельские труженики. Устами старика Туманян бичует защищающий «богатеев» строй. Труженик не знает, «куда бы податься», где искать опоры? Кому жаловаться? Идти к сельским властям — бесполезный труд. Тавады, кулаки, ростовщики, становые и старшины — они все заодно. Старик говорит:

Подать старшине, что ли, жалобу? Что ты!Врага наживу в нем — и только всего:След вора приводит к его, ведь, воротам…Попробуй-ка правду найти у него!..

В поэме Туманяна не только правдиво изображен царивший в деревне социально-экономический гнет, но и ярко показан стихийный протест армянского крестьянства. В сочувственных тонах автор рисует образ бунтаря, пастуха Чаги, не пожелавшего покориться воле «богатеев». Он с высоко поднятой головой гордо стоял на сельской площади:

«Вот суд, вот тавад, вот, смотрите, и я.Пусть выйдет! А ну-ка? Посмотрим, что станет!»

Чати, разумеется, через суд и законы не мог добиться наказания тавада, но смелость пастуха пробуждала в крестьянстве дух непокорности, сознание необходимости борьбы за свои права. Вслед за рассказом о мужественном поведении Чати следуют многозначительные слова старика.