Анатолий Житнухин - Геннадий Зюганов

Конечно, находились и любители «сачкануть» в свободное от учений время. Заходит как-то в казарму командир батальона Макаров и видит: один из «стариков» лежит, другой тянется, третьему вроде бы нездоровится. Ничего не сказал комбат, развернулся и вышел. В пять утра — боевая тревога: химическая атака противника. По всему маршруту расставлены офицеры с учебно-ядовитыми гранатами. По ходу выясняется: у одного в противогазе клапана нет, у другого — иные неполадки. Кашель, слезы, сопли… На четвереньки падают, противогазы с себя срывают… Вечером — построение: кто не дошел, шаг вперед. Шесть человек перед строем поставили: «Знаете, кто вы? Дезертиры. Потому что погибли по халатности, не выполнив задачи». На следующее утро — опять тревога. К концу недели все «выздоровели». Без взысканий и нарядов.

Офицеры, конечно, играли главную роль в создании в подразделениях здоровой обстановки. Службой своей гордились, офицерскую честь берегли пуще глаза. Знали, что профессия военного — одна из самых почитаемых в народе. Как тут не вспомнить начало девяностых годов, когда люди в погонах избегали появляться на публике, а офицерское обмундирование из дома до части стыдливо возили в чемоданчиках.

И еще одно немаловажное обстоятельство определяло тогда армейскую атмосферу: рядом с «зелеными» лейтенантами служили закаленные фронтовики, большинство из которых пережили тяжелейшие испытания и утраты. Взять того же комбата Макарова — на первый взгляд ничем среди других офицеров не выделяется, сдержанный, на солдата никогда голоса не повысит. Страшно любил смотреть хоккей по телевизору — тогда наша сборная во главе с выдающимися тренерами Тарасовым и Чернышевым была на взлете. Иногда, в своем кругу, подтрунивали бойцы над ним, даже прозвище дали — «Барометр». Собственно, роль барометра выполнял не сам командир, а его фуражка. Если на глаза надвинута — значит, не в духе, лучше не подходи. А если сдвинута на затылок, можно с любым вопросом обращаться — не прогадаешь. Так и говорили меж собой: «Пойдем посмотрим, что там „Барометр“ показывает». Попалась как-то Геннадию песня военных лет: «Эх, Ладога, родная Ладога, метели, штормы, грозная броня…» Показал запевале — украинцу Коле Колеснику. Тому она тоже понравилась. Разучили и как-то вечером пошли с этой песней на ужин. Смотрят: командир догоняет и пристраивается за колонной. Идет, а по щекам слезы катятся. Выяснилось потом, что на Ладоге потерял он всех своих близких. Позднее, впервые оказавшись в Ленинграде, проехал Геннадий Зюганов по «Дороге жизни». Понял, почему та песня так дорога была его комбату…

Панибратства между офицерами и солдатами не было, но не было в их отношениях и отчужденности. Подошел однажды к Геннадию начальник штаба майор Субботин — мужик свой, с Орловщины: «Земляк, в отпуск уезжаю, помоги квартиру в порядок привести — руки не доходят». Взял Геннадий тогда в напарники своего друга — ростовчанина Колю Пасечника. Тот на гражданке плотником работал, отличным мастером был. За месяц так отремонтировали квартиру — любо-дорого посмотреть. Без всяких поблажек по службе и поощрений — хотелось просто приятное человеку сделать, потому как понимали ребята, каково офицерам без уюта, когда вся жизнь по гарнизонам проходит. Знаем мы теперь, конечно, о многочисленных случаях использования дармового солдатского труда в более позднее время — на «фазендах» и в резиденциях некоторых военачальников и командиров, нахватавших звания и должности в смутные годы деморализации и развала армии. Тогда подобное и в голову никому прийти не могло. А вот посильная помощь офицерам в быту была делом добрым и вполне естественным, в рамках армейской взаимовыручки.

В течение службы два раза поощрялся Зюганов отпуском, но поощрения эти не были следствием каких-то особых отношений с начальством. Например, в соревнованиях по разведке занял его расчет первое место в Группе советских войск в Германии. Сориентироваться на незнакомой местности по карте для Геннадия проблемы не составило (вспомним его увлечение географией), а механик-водитель — уникальный талант был у парня к вождению — провел машину по маршруту со скоростью метеора. Остальные ребята тоже не подвели — безошибочно обозначили зараженные участки. Пришли на финиш, показав такое время, что никто не поверил, подумали, что схитрили где-то бойцы. Офицер из штаба армии сам решил проверить способности экипажа, забрался в боевую машину с секундомером в руках. «Товарищ майор, шлем наденьте!» — не напрасным было предупреждение. Правда, при прохождении на маршруте рытвин и ухабов потерял проверяющий и шлем, и секундомер. Зато лично удостоверился — никакого обмана. Отпуском поощрили весь расчет.

К тому времени, еще в течение первого года службы, успел Геннадий сдать нормативы на разведчика сначала третьего, а потом и второго класса. Сильно выручило преподавание в Мымринской школе МПО — местной противовоздушной обороны. Учебники, практически те же самые, по каким и в школе вел занятия, знал наизусть, к тому же и дополнительной литературы много прочитал. Противоатомная оборона — целая наука, доступная только специалисту, прошедшему серьезную подготовку. Поэтому считалось, что разведчиком первого класса может стать только офицер, умеющий работать со всеми сложными приборами и оборудованием, владеющий четким представлением обо всем комплексе технического оснащения войск. Однако Геннадий все же рискнул и подал рапорт с просьбой разрешить ему допуск к экзаменам на разведчика первого класса. Допустили. Несколько офицеров гоняли его на экзамене два часа, но испытание он выдержал. Пожалуй, впервые сержант стал первоклассным разведчиком — случай уникальный.

Специалисту первого класса полагалось тогда солидное денежное довольствие. Но тем, кто проходил срочную службу за границей, наличными оно не выплачивалось. Зато появилась у Геннадия возможность подписаться, в порядке компенсации, на газеты и журналы, в том числе и на лимитированные, «дефицитные» издания периодической печати — несмотря на их огромные тиражи, запросы читающей публики удовлетворялись тогда далеко не в полной мере. Подписку оформил на свое подразделение. А вскоре появился у бойцов и телевизор, что было по тем временам невиданной роскошью. Приобрели его следующим образом. Приметил как-то Геннадий, что неподалеку от части немцы ведут земляные работы. Упросил командира отпустить его на переговоры: мы поможем вам копать траншеи, а вы нам за это — телевизор. Согласились. Правда, пришлось несколько дней, вооружившись лопатами, потрудиться по принципу «от забора и до вечера».

После успешно выдержанного экзамена на разведчика первого класса Зюганова стали привлекать к работе в штабе армии — помогал делать расчеты, составлять необходимые графики и диаграммы. А однажды довелось ему принять участие и в штабных учениях. В соответствии с поставленной задачей предстояло тогда офицерам штаба определить последовательность действий части в полевых условиях при воздушном ядерном взрыве. Долго не могли найти правильного решения. Хотел было Геннадий поделиться своими соображениями, но поначалу цыкнули на него. Еще немного посовещались, но так ничего путного и не придумали. «Ну что там сержант сказать нам хотел?» А предложил он вот что. Поскольку взрыв воздушный, наведенная радиация спадает относительно быстро. Поэтому в первую очередь необходимо дезактивировать окопы и переждать, отлежаться в них два-три часа. После этого следует выходить из зараженной шестидесятикилометровой полосы под защитой брони — в танках и бронемашинах. На это понадобится еще около двух часов. А это значит, что больше пятидесяти рентген никто не получит. Доза, по меркам военного времени, вполне допустимая — переболеет немного личный состав, но все в строю останутся.