Николай Мордвинов - Дневники

25/XI

«ОТЕЛЛО»

За это время слух об «Отелло» разросся до больших размеров.

…Зал кричит: «Браво, Отелло».

Действительно, сегодня спектакль шел хорошо, а я был в ударе.

В ресторане артисты, которых Ю.А. пригласил на ужин, встретили меня бурными аплодисментами.

Вроде как и Бухарест побежден.

Наши — Герага, Плятт, Михайлов — издеваются надо мной: «Ты вроде кролика, тебя Ю.А. ставит в пример: его спрашивают на творческой конференции актеров, что такое «физическое действие», а он: «Это то, что делает Мордвинов в роли Отелло».

26/XI

В поездке по Болгарии и Румынии для меня открылась в искусстве трагического еще одна страница. Я стал играть еще независимее, глубже, с еще большей отдачей материалу. Контроль крепко держит меня в русле. Полное слияние, полное тождество чувств по задаче, полный — на сегодня — их разворот. И крепкий стержень: цель — задача. Меня это очень радует, потому что я этим всем управляю. Я держу это в руках. Это появляется по моему приказу — правда, сегодня лучше, завтра хуже, но всегда вперед, каждый день — с находкой, каждый спектакль — заново.

28/XI

Ночью смотрел «Гамлета» с Оливье[362]. У Оливье есть прекрасные места, и вообще — впечатляет. Понравился и король, но картина размазана бесконечными переходами, панорамами. Декорации полуусловные, полуреальные. Для условных много деталей, для реальных — не обжиты.

Но это — бог с ним.

Я сидел и безумно волновался. Я бы мог играть Гамлета, хотел, просил и… нет. Ох, как мне всю сознательную жизнь хочется играть эту великую роль думающего человека. Хотелось бы его трактовать не как человека слабовольного и нерешительного, а как решающего и способного решать. Но так как решить надо много необычного, то решать трудно…

…А сколько убеждал поставить «Ромео»?! Нет! «Нет Джульетты и тебе не надо».

Мечтал о Чацком[363]. Себе дублером сделал Лифанова[364]: «Тебе неудобно быть дублером!».

Все сделали для того, чтобы я не играл Фому…

Откладывали до бесконечности Булычова, пока не возобновили вахтанговцы[365]…

И много осталось невысказанного, чего теперь уже никогда не скажешь…

«Тебе достаточно двух ролей. И великие трагики имели в своем репертуаре 1–2 роли», — сказал Ю.А. в Киеве…

29/XI

«ОТЕЛЛО» (КЛУЖ)

Зал не понимал текста, и это родило интересное самочувствие — я его выключил из сознания, благо, он вел себя тихо. Получил полное публичное одиночество, и надо сказать, что одиночество в таком масштабе я испытывал впервые. Оно же подсказало мне кое-что новое и в рисунке.

Стал опять пластичнее в сапогах. Не так жестко наступал, как последнее время. Возвращалась характерность «туфель», которую я стал терять, когда все подчинил сапогу.

Любопытно наметился взмах кинжалом над Яго.

Я делал это один раз, а сегодня поднимал его рывком трижды и все выше и выше. И чем выше, тем злее (что не могу прирезать), и тем сильнее борьба с собой.

Шуму после спектакля было много. Вызывали всех вместе, порознь, кричали: «Мордвинов, Отелло».

На сцене, за кулисами бросаются в объятия, целуются, плачут, говорят всякие слова… целуют руки, в губы… Автографы.

Боже, что это? За все мои муки воздаяние?

Интересно здесь, в Румынии, скандируют приветствия: как только мы начинаем ритмично произносить «ЕР-ПЕ-ЕР» (Румынская Рабочая Партия), сейчас же в ответ начинают они: «У-ЕС-ЕС-ЕР». Получается очень интересный ритмический рисунок.

30/XI

ТИМИШОАРА

Рабочий, районный. Город еще беднее и меньше, очевидно, тысяч 40–50.

Здесь к румынам и венграм прибавились еще и немцы.

Живем в вагонах. Тяжело, душно, неуютно, хоть и предоставлено все. Живу с Ю.А. в одном купе.

Большой разговор с Ю.А. о делах театра, о том, каким бы театр наш мог быть, что делать и проч.

Ушел, долго ходил один около вагона, потом вернулся и сказал: «Взволновал ты меня!».

2/XII

«ОТЕЛЛО»

Да… вот встречаются два народа. Присматриваются, взвешивают один другого, но остаются чужими. Проходят один — три дня, в которые мы даем спектакли, выезжаем на заводы и фабрики с концертами, лекциями, беседами… И вот встречаемся снова уже хорошо знакомыми друзьями… Говорят взволнованные речи, жмут руки, целуют, дарят подарки — чтобы как-нибудь, чем-нибудь выразить свое внимание и восторг.

Вот сила искусства.

3/XII

В 6 часов — Бухарест. Были встречены местными работниками искусств, прием много радушнее, чем при первой встрече.

Почему-то Ю.А. вызвал на разговор…

— Что же дальше, Ю.А., делать будем? Или мне суждено отныне ограничиться двумя ролями?

— Меня беспокоит, что третью роль ты не в силах будешь играть. Или надо найти такую, которая не будет отнимать столько здоровья.

— А Гамлет?

— Это тоже тяжело…

— Что же, мое умение растить роли обращается против меня же? Другие поиграют-поиграют, разболтают спектакль да и за новую роль…

— Сальвини в истории театра остался благодаря одной роли. Не несчастье это, а очень большое счастье. А может быть, сделать так: отложить Отелло на год-два, чтобы потом опять вернуться?

— А можно дать играть еще какому-то актеру и чуть разгрузить меня?

— Тогда погибнет спектакль. Отелло — это не то, что кто-то играет хорошо или плохо, а это ты со своими неповторимыми данными создаешь такой рисунок роли, какого не создавал еще никто. В этом сила и спектакля и твоя.

— Отложить можно, но надо знать ради чего. Давайте «Гамлета» ставить.

— Я не знаю, как его делать. Это не созвучно эпохе.

— А вы прочтите пьесу. Вот вы занимаете место такими пустяками, как «Красавец»[366] или «Хитроумная»[367], а ведь это место могли бы занимать пьесы, на основе которых можно было бы создать спектакли, подобные «Отелло».

— Это не мои спектакли, а потом, и они делают свое дело.

— Это спектакли вашего театра. Вы бы сделали эти спектакли лучше, но того ли ждет от вас и народ и труппа? Потом, эти спектакли хоть и делают дело, но дело среднее, на что мы не имеем права, тем более, если они идут и идут, то есть создают мнение о театре. Михайлов один играет «Красавца», он не может нести всей ответственности, если нет героини. Почему не пошло «Укрощение»[368]?

— Я не хотел повторять себя…

— Раз хватит, как же тогда Отелло? Мое положение нелепое. Все равно, что конструктор, который построил две хорошие модели самолета, может сделать еще, а ему говорят — погоди, погоди, с тебя хватит, дай сделать другим, пусть попробуют другие. Ни один хозяин, ни в одном производстве не допустит такой… роскоши.