Андрей Танасейчук - Эдгар По. Сумрачный гений

«Ничто, — продолжает тот же автор, — не причинило такого вреда доброму имени По, как распря с Инглишем. Несовершенства других выдающихся людей, избежавшие широкой огласки, были впоследствии забыты. Слабости же, присущие По, на все лады склонялись целым сонмом жалких газетенок, редакторы которых с мстительной радостью обливали грязью собратьев по перу в те годы, когда уличные сплетни считались вполне пригодным материалом»[346].

И в этом биограф тоже прав. Впрочем, не только Т. Инглишу следует предъявить обвинения в испорченной репутации поэта. Их было много — и среди его современников, и среди потомков. Но будем справедливы: немалая часть вины лежала и на самом Эдгаре По, настроившем против себя слишком многих.

Фордхэм, смерть Вирджинии. 1847

«Начните по три-четыре раза на дню говорить негодяю, что он верх совершенства, — вы на деле превратите его в то, что можно назвать „воплощением респектабельности“. С другой стороны, возьмитесь с настойчивостью клеймить человека достойного как мерзавца — и вы наполните его извращенным стремлением доказать вам, что вы не вполне ошибаетесь».

Это горько-парадоксальное замечание прозвучало в «Marginalia»[347] — размышлениях и заметках по разному поводу, которые поэт время от времени (с ноября 1844-го по сентябрь 1849 года) публиковал в разных периодических изданиях. Нет сомнений, что он учитывал и свой собственный печальный опыт. А ремарка об «извращенном стремлении» красноречиво указывает на «беса противоречия», которого, как мы видим, По приписывал не только себе.

Его собственный «бес противоречия», разумеется, предписывал ему продолжать борьбу. Но с некоторых пор, а точнее — с лета 1846 года, распря с многочисленными недругами явно отходит для него на второй план. Переживания, связанные со скандалом вокруг поэта и «благородных дам», с войной, вызванной публикацией «Литераторов», вызвали серьезное осложнение болезни Вирджинии. В конце мая По снимает коттедж за городом и перевозит туда семью. Вскоре, вероятно, в самом начале лета, присоединяется к ним и сам. И хотя публикация скандальной серии продолжается (последний — шестой — выпуск появился в октябрьском номере «Гоудиз») и разворачивается коллизия с судебным иском, По, по сути, принимает в этих событиях минимальное участие. В этом смысле весьма характерна ремарка X. Грили в письме, выдержку из которого мы приводили выше: «По уехал из Нью-Йорка насовсем и отправился на Юг». Видимо, даже те, с кем он более или менее постоянно общался, не знали, куда он делся.

На День святого Валентина, тот самый день, когда в «благородном дамском собрании» он читал зашифрованное послание, адресованное Фанни Осгуд, его жена Вирджиния подарила ему собственное стихотворение, валентинку:

Это я пишу к тебе с любовью!Дорогой мой, жизнь моя — в тебе.Господи, о дай нам дней без боли.Ах, как хочется навеки мнеРадость приютить в жилище милом,А за окнами пусть сплетни и грехи,Лишь бы ты и я всегда любили,Лишь бы легкие мои дышать могли.Ах, блаженные часы уединенья! —Никогда не скучно мне с тобой.Пусть продлится жизнью наслажденье,Обойдут несчастья стороной.[348]

Разумеется, в художественном отношении (да и в мелодике) перевод лучше оригинала. Но он вполне адекватно воспроизводит форму и смысл текста. Это акростих. Видно, немало потрудилась, сочиняя его, Вирджиния, совсем не «литературная» жена поэта. Вполне ясно выраженное ею желание бежать из города, безусловно, разделял и По. Известно, что тогда же, еще на излете зимы, он навестил Бреннанов. Можно ожидать, что о том, прежнем «уединении», и мечтала Вирджиния. Но договориться с ними на этот раз отчего-то не получилось. И По нашел (возможно, с их «подачи») другой вариант — Фордхэм.

Это сейчас Фордхэм — респектабельный городской университетский район в той части Нью-Йорка, что расположена чуть севернее кварталов Бронкса. А тогда, во второй половине 40-х годов XIX века, это был даже не пригород, а совершенно сельская глубинка в двадцати с лишним километрах от окраин города.

Разумеется, дом (точнее, домик), в котором обитала семья поэта, не сохранился, но сохранилось его изображение.

«Коттедж, в котором поселились По, размещался на треугольном участке земли площадью около акра[349]… В этом небольшом домике с широкими дверями и забранными частым переплетом окнами было четыре комнаты — по две на каждом этаже, кухня с открытым очагом и пристройка для скота. Спереди — маленькая веранда, „увитая побегами жасмина и жимолости и уставленная горшочками с дивными цветами“, как писал По. Он вспоминает также „яркую зелень тюльпановых деревьев, частично затенявших дом, и идущие от него в разные стороны дорожки, выложенные большими и гладкими, неправильной формы, гранитными плитами… утопающими в чудесном мягком дерне, — неплотно пригнанными, с пробивающимся в частых промежутках бархатистым мхом“. Крыша была в ту пору из темной сосновой дранки.

Самая просторная общая комната, где обычно работал По, находилась на первом этаже. Ее обстановку составляли круглый стол, несколько стульев, кресло-качалка и диван или, скорее, даже кушетка. К общей комнате примыкала крошечная спальня миссис Клемм, куда позднее положили больную Вирджинию. Две комнаты наверху были отведены для По и Вирджинии.

Окрестности были очень живописны. Обращенный фасадом на запад, дом стоял на невысоком холме вблизи дороги. В маленьком дворике росли кусты сирени и раскидистая вишня. С севера к дому почти вплотную подступали небольшая рощица и яблоневый сад. С поросшего травой южного склона холма, сбегавшего к берегу мелководной речушки Милк-Крик, открывался вид на привольно раскинувшиеся вдали фермерские угодья»[350].

Так описывал загородное обиталище поэта и его семьи Герви Аллен.

От картины, нарисованной биографом, несколько отличается та, что представила в своих воспоминаниях миссис Мэри Гоув (1810–1884), посетившая поэта в конце лета — начале осени 1846 года. Ее сопровождал романист Джордж Колтон. Это был «визит вежливости»: оба удостоились благосклонного отзыва поэта в «Литераторах». Но от взгляда литераторши не ускользнули интересные подробности:

«Мы разыскали его [По], его жену и его тещу… они обитали в маленьком домике на вершине холма. Он стоял на лугу площадью в один или два акра и был обнесен забором… Во дворе росли несколько старых вишен, дававших густую тень. В доме было три комнаты — кухня, гостиная и спальня. Она располагалась над гостиной. Имелась еще и терраса — с фронтальной стороны. Небольшая, но очень милая. Там хорошо было сидеть в летние дни — в тени вишневых деревьев. [Возле дома] не было ни огорода, ни цветника — только лужайка с коротко стриженной травой».