Михаил Пришвин - Дневники 1928-1929

9 Декабря. Стоят мягкие дни — около 1 гр.

Вчера в течение часа порошило. Мы с Яловецким и Петей ездили в Бобошино. Там было множество охотников, их собаки не дали гонять Соловью, и мы вечером явились пустые.

Приходил С. Т. Григорьев, человек очень неглупый, но из всех сил старается перемудрить себя самого.

В лесу все думал о Claudophora. Можно себе представить, какая смута в головах у мужиков пошла, когда из-за этих шаров был поставлен вопрос о прекращении осушки болот.

<На полях> «Кащееву цепь» Андрюше и Дунечке.

Узнать в Огоньке: 1) Острый, 2) Новый рассказ.

Писать можно о всем не потому, что все на свете неважно по существу, и дело лишь в мастере и как он напишет, нет, это распространенное мнение — путь к болтовне, я высказался об этом в том смысле, что о всем писать можно, что на свете все одинаково важно и достойно мастера слова.

Писать можно о всем не потому, что все на свете неважно, был бы мастер слова, а потому надо писать о всем, что все одинаково важно. У каждого мастера, однако, в материалах есть своя «суженая», и вне этой родственной связи с предметом описания писатель не художник, а беллетрист. И это, конечно, от удачных и талантливых беллетристов пошло такое циничное суждение: «неважно, о чем, а важно, как написать». Вот и пишут о всем безразлично, вводя в заблуждение начинающих. Отсюда, по всей вероятности, и началась эта жалкая беднота претендентов на творчество, представляющих себе словесное делание писателей каким-то жреческим заговором молчания о тайнах творчества, и если раскрыть этот заговор, то для всех, не имеющих таланта, откроется путь творчества.

Взгляните на жизнь бессловесных, прислушивайтесь к перекличке журавлей, улетающих в теплые страны: по одному нечленораздельному звуку вожака вся стая повертывает, какая сила в том звуке, каким он кажется нам прекрасным!

Так неужели же мне становиться на колени перед журавлями и просить:

— Журавли, раскройте мне тайну своего творчества!

Зачем спрашивать, мне и так видно: для вожака звук сам собой родился из необходимости действовать. Зато и знобит от восторга, когда слышишь этот повелительный крик. А как тоже по-иному оледенеешь, когда в темном лесу в тишине около полуночи услышишь крик какого-то схваченного живого существа, последний предсмертный крик. Или вот в заутренний предрассветный час вы услышите самый нежный детский лепет трепещущих листьев осины и от этого чудесного звука обернетесь к востоку и замечаете, что как будто там чуть-чуть побелело. Неплохо, если случится, поэту прислушаться к предрассветному трепету осины и написать свою зорю в городе, но невозможно методическое выслушивание осин на восходе.

14 Декабря. Клубника.

Вчера в 4 д. выехал, сосед прислал лошадь, повез его сын, молодой парень Жорж, в Хомяково. Он спросил меня:

— Что это, хомяки, это что ли, жили там, называется Хомяково?

— Был писатель Хомяков из помещиков — ответил я.

— Знаю, — сказал он — так что по фамилии писателя Хомяково названо?

Я очень удивился ответу извозчика и спросил его, как он может знать Хомякова. Он отвечал, что окончил 2-ю ступень, и у них был учитель хороший, все это проходили, даже славянофилов: Аксакова тоже знает.

— Почему же, — спросил я, — вы не учились дальше?

— За грехи отцов, — сказал он, — не приняли в местную школу, даже к экзаменам не допустили, и никуда мне ходу нет: у отца лавка была.

— А если бы пролетаризироваться? — сказал я.

— Научите, как?

— Оставьте отца и мать свою, уходите в другое место.

— А в паспорте сказано.

— Бросьте паспорт, вы молодой человек.

— Сам думал не раз: сесть в тюрьму, да вот осенью соблазнился мыслью, купил 1000 корней клубники и посадил. Это не от отца и матери: сам выдумал, и жалко бросать клубнику.

Мы поговорили с ним о клубнике, и дело оказалось ясным: на глине яблоки и груши не растут, а клубника растет прекрасно, и у прежних огородников много давала доходу.

— Это выходит по-американски, — сказал я, — может быть, и не надо пролетаризироваться?

— Вот и не знаю, — сказал он, — страшно пролетаризироваться и по-американски тоже не хватает, если по-американски, то надо со всей душой в клубнику. Тоже не могу… Русский человек, известно, чего-то дожидается и не берется за дело со всей душой, пока в слабое место жареный петух не <клюнет>.

В заключение сказал я:

— Видно, правда, что легче верблюду сквозь игольное ушко пролезть, чем богатому в Царство небесное.

Жорж посмеялся и сказал:

— Клубника только и удерживает от Царства небесного.

Хомяково. Пом. лесничего Альфред Викентьевич Катынский и Наталья Дмитриевна (ей 20 лет, ребенок 2-х лет, Дима). Обои оборваны собаками, полы немытые, собаки воняют. 75 р. жалованья, работа по канцелярии, в лесу и общественная безмерны. Лесничий получает 100 р. И все-таки работают, да как!

Пороша, — тяжело ходить.

В среду шел снег, и у меня на чердаке впервые затоковал тетерев. В четверг не было снега, тетерева еще сильней токовали, и в ночь на пятницу и на всю пятницу забушевала настоящая зимняя метель.

Вот надо заметить: первый рассвет после ночного снега, показываются засыпанные снегом леса… нежно… ребенок… девственность…

Всю ночь порошило, но так слабо, что заметки, сделанные вечером, были видны отчетливо, и тем не менее зайцы совсем не поднимались. Две причины: 1) что зайцы вообще во время и слабой пороши не поднимаются, 2) что это было предчувствие метели.

До 11 д. ходили, искали следы. Потом Соловей спугнул, заяц сделал один круг возле лежки и пустился прямым ходом за 4½ версты, возле дер. Алферьево кружил до ночи. Мы подоспели поздно, все было смешано. Никак не могли оторвать Соловья ни трубой, ни стрельбой. Едва дошел от усталости, иногда не верил, что и дойду. Соловей не пришел ни в Хомяково, ни в Сергиев. Вся надежда, что Катынский с лесниками найдут.

Александров помирает. Завтра зайти к ним. И в союз о Соловье.

Домашний скандал. После углубленного раздумья явился к ней и сказал спокойно: «Объясни причину твоей злобы». Она объяснила: 1) что я чаю не дал ей, больной, 2) что напрасно обвинял ее, не она заперла ворота, а прислуга. После этого я долго молчал и потом сказал: «Я виноват в том, что принимаю тебя за взрослую, мне суждено всю жизнь пробыть в детской». После того все и кончилось. Очень, очень глупо.

Ночью вспомнил историю одной любви дамы бальзаковского возраста и противопоставил ей любовь девическую, образную. И тогда вернулся к жизни с «Фросей»: много было радостей здоровых, красивых, и ясно стало, что именно она была моя «суженая», значит, и нельзя теперь с ней дико порывать. Записываю каждый раз, но, в конце концов, забываю, что гигиена наших отношений в более частых моих отлучках. Мне надо постоянно держать в уме, что засиживаться в своем доме чрезвычайно вредно.