Игорь Русый - Время надежд (Книга 1)

Сейчас Чибисов молча глядел на усталых, испачканных землей, копотью, своей и чужой кровью ополченцев, сгрудившихся в узком ходе сообщения. Где-то в лесу затрещали немецкие автоматы.

- Э, черт! - выругался Еськин. - Обходят, гады.

- Там ведь Наташка и раненые, - сказала Лена.

- За мной! - крикнул Еськин.

Сильно прихрамывая, он побежал вперед. Ход сообщения выводил к лесному овражку. Здесь пули роями трещали в кустах.

На склоне лицом вниз, с термосом за плечами лежал убитый Михеич. Рядом валялась знакомая всем почтальонская сумка. Видно, хотел доставить в траншею и письма, но угодил под осколок. Самохин, бежавший впереди Марго, подхватил эту сумку.

За кустами стояли две повозки с ранеными. Перепуганные ездовые загнали лошадей меж деревьев и, опасливо приседая, тянули вожжи. Размахивая кулаками перед лицами ездовых, бегала Наташа.

- Трусы! - выкрикивала она. - Испугались?

Сейчас, когда надо было думать не о собственной жизни, а о беспомощных раненых, она точно и не замечала летящих пуль, не пригибалась, и такой яростью горели на ее бледном лице щеки, что ездовые шарахались от нее.

- Так их, дочка! - крикнул Чибисов.

На другом склоне овражка мелькали фигуры в длиннополых шинелях.

- Ой, девочки, - неожиданно всхлипнула Наташа.

Затрясся в руках Еськина пулемет.

- Огонь! Огонь! - командовал Чибисов.

Пробежав несколько шагов, он точно споткнулся и упал. Ополченцы залегли меж деревьев, стреляя в мелькавшие фигурки. И те отбегали в гущу леса.

- Галицына, - сказал Еськин, поворачиваясь, - как Чибисов, узнай.

- Убитый, - проговорил оказавшийся рядом Самохин. - Убитый наповал.

Скрипнув зубами, Еськин вынул из кармана гранату.

- И повар убит. А письма я взял, - неизвестно к чему доложил еще Самохин.

Еськин лежал, широко раздвинув ноги. Очередь разрывных пуль взрыхлила землю. И прямо на глазах Марго брызнули, разлетелись какие-то щепки от ноги лейтенанта.

- Черт! - выругался Еськин, сползая в канавку, где была Марго.

Взглянув на разлохмаченный сапог, на Марго, у которой болезненно исказилось лицо, он тихо рассмеялся:

- А еще говорят, что в одно место не попадает...

Деревяшка была.

И тут же лейтенант нахмурился, как бы досадуя, что открылся секрет его хромоты. Чувство, не менее сильное, чем ужас, захватило Марго.

- Эх, Галицына, - шепотом вдруг сказал Еськин. - Дай-ка я тебя расцелую... Что подполковнику обижаться? Напоследок ведь.

- Да, - проговорила она, теряя смысл услышанной фразы, удивленная необычным светом глаз Еськина. - Да. Зачем обижаться?

Лейтенант быстро наклонился к ней Она почувствовала его мягкие, сухие, до боли прижавшиеся губы и холодные, жесткие ладони на щеках.

Этот первый в ее жизни поцелуй оглушил сильнее, чем грохот разрывов, вызвал какую-то дрожь тела.

Изумленный Самохин громко крякнул, должно быть, не только видеть, но и слышать, чтобы целовались под убойным огнем, за три войны ему не приходилось.

- Что, Самохин? - Лейтенант приподнялся и крикнул другим бойцам: Отходить!

- Ну да... Чего ж, - бормотал Самохин. - Да как?

Ты, лейтенант, как?

- Отходите! Быстрее, черт бы вас драл! - округляя глаза, выкрикнул Еськин. - Раненые там. Я прикрою! Что ты, Галицына, будто курица мокрая, дрожишь?

Если бы она знала, что и у него это был первый в жизни поцелуй, если бы знала, как дрогнуло у него сердце, когда в первый раз увидел ее, а затем по ночам грезил, что возьмет в ладони ее щеки, приблизит к своим губам, и как ругал себя потом, сознавая несбыточность, невозможность этого слишком красивая девушка и подполковник ее красив, умен, не чета заурядному лейтенанту да еще полукалеке; если бы она знала, какая тоскливая боль в этот миг жгла его, - на култышке, с разбитым протезом, не пробежать и сотни метров, поэтому часы жизни сочтены и умирать надо здесь, - то поняла бы грубость и жестокие нотки еУо тона. Но знать всего этого она не могла.

- Давай, милая. Чего ж! - тянул ее Самохин. - Приказано ведь.

Они пробежали за кусты, туда, где уже собирались другие бойцы. Фуры с ранеными еще не уехали, но ездовые уже высвободили лошадей.

У дерева на боку лежала Наташа, согнув колени, точно захотела поспать, а рука ее как-то неестественно была откинута.

- Наташка! Что? - тормошила ее Лена.

Марго тоже присела рядом, заглядывая в лицо Наташе.

- Быстрей, быстрей, - говорил Самохин - Чего уж.

Мертвая аль нет - клади ее на повозку.

И вместе с Родиновым он поднял ее тело, уложил возле раненого бойца.

- Гони!

Ездовые хлестнули лошадей. Обе повозки умчались по лесной дороге.

Где-то совсем рядом затрещали немецкие автоматы.

Короткими очередями стал бить пулемет Еськина.

И вдоль траншей уже двигались немецкие бронетранспортеры.

Огнеметные струи, как плавка из мартена, лились вниз, и земля набухла ревущим пламенем.

Отходили напрямик, через лес. Позади утихала стрельба.

В стороне, над лесом, шел бой истребителей. Десятка три самолетов располосовали небо дымом и бешено крутились, завывая моторами, часто хлопая пушками.

В той же стороне перекатывалась и гулкая артиллерийская пальба.

- Стой! - приказал Самохин. - А ну сосчитайсь!

Много ль нас?

Тринадцать ополченцев собрались вокруг него, дыша, как загнанные лошади. Выбившиеся из-под каски пепельные волосы Лены стали грязно-бурыми от копоти, шинель испятнана чужой кровью, а у рта появилась новая суровая и горькая, как у старой женщины, складка.

- В окружении мы?.. А? - спросил один боец. - И лейтенант не догнал...

- Хватя скулить! - прикрикнул Самохин. - А лейтенанта до конца жизни поминай. Никто б не ушел. - И, обращаясь к Леночке, добавил: - Ну-к, милая, затяни рану тряпицей.

Лишь теперь все заметили, что с руки его капает кровь. У кого-то нашелся бинт, ему вспороли рукав.

Леночка стала торопливо перевязывать сквозную рану чуть ниже локтя. Глядя на его жилистую, обросшую седым волосом руку, Марго почему-то вспомнила, как Самохин и другие ополченцы из старых солдат на рассвете переодевали чистое белье. И Захаркин еще подсмеивался над ними, советовал оставить кальсоны про запас.

- Будто войны разные, а смерть да раны одинаковые, - говорил Самохин, качая головой, не то от боли, не то удивляясь этому. - В прошлую войну мне чудок Другую руку не отбило.

Натянув рукав, он прибавил:

- Теперь слушай мою команду...

И без лишних слов, как-то само собой все признали теперь его право командовать, словно старый солдат один знал, что делать, куда идти.

За час они миновали поле с высокой, присыпанной снегом жнивой, деревню, где не осталось людей, а только валялись убитые коровы, затем едва не наткнулись в логу на ползущие танки и вышли к другому лесу.