Александр Бондаренко - Милорадович

На том и закроем тему. Хотел ли граф жениться на Орловой-Чесменской, графиня ли была увлечена Милорадовичем, или досужая молва просто-напросто связала их имена — всё это те личные дела, которые нас совершенно не касаются.

Ну а при чем здесь князь Багратион? Увы, ему, как и многим иным полководцам того времени — тому же генералиссимусу Суворову! — не повезло в семейной жизни. «Сватом» — причем исключительно по собственной своей воле — выступил Павел I. «Графиня Скавронская[1551] была невеста знатного происхождения и очень богатой. Багратион женился на ней. Брак этот не был счастлив»[1552].

В подробности скандальных историй входить не будем. Нам достаточно понять, что князь, даже покойный, крепко сидел у Милорадовича в печенках…

«1812, 1813 и 1814 годы нас познакомили и сблизили с нашими солдатами. Все мы были проникнуты долгом службы. Добропорядочность солдат зависела от порядочности поведения офицеров и соответствовала им. Каждый из нас чувствовал свое собственное достоинство, поэтому умел уважать его в других. Служба отнюдь не страдала от добрых отношений, установившихся между солдатами и офицерами»[1553].

«В обществе офицеров Семеновского полка обнаружилась поразительная перемена; место прежних кутежей и карт заняли серьезные разговоры, чтение книг и газет; офицеры постоянно собирались или в библиотеке, или в устроенной при полку офицерской артели. Отношение офицеров к солдатам совершенно переменилось. Они старались сблизиться с вверенными им солдатами, войти в их нужды, своим влиянием, а не строгостью, поддерживать дисциплину. Успех был полный и несомненный. Хотя и не только битье солдат, но и всякие телесные наказания были совершенно не в употреблении, Семеновский полк, по отношению к дисциплине и фронтовой службе, не оставлял ничего желать и получал на смотрах высочайшие благодарности», — записал по рассказам сослуживцев своего деда Вячеслав Евгеньевич Якушкин[1554], внук декабриста[1555].

«Отношение к нижним чинам было патриархально-снисходительное и строгость наказаний весьма умеренная»[1556].

«Я был свидетелем обеда, данного гвардейским фельдфебелям и унтер-офицерам одним обществом (масонской ложей). Люди эти вели себя честно, благородно, с чувством своего достоинства; у многих были часы и серебряные табакерки. Некоторые — вклеивали в свою речь французские фразы. Одни из посторонних зрителей обеда восхищались этой переменой, другие пожимали плечами. Офицеры делились на две неравные половины. Первые, либералы, состояли из образованных аристократов, это было меньшинство; последние, большинство, были служаки, люди простые и прямые, исполнявшие свою обязанность без всяких требований. Аристократо-либеральные занимались тогдашними делами и кознями Европы, особенно политическими, читали новые книги, толковали о конституциях, мечтали о благе народа и в то же время смотрели с гордостью и презрением на плебейских своих товарищей; в числе последних было немало Репетиловых, фанфаронов, которые, не имея ни твердого ума, ни основательного образования, повторяли фразы людей с высшими взглядами…»[1557]

«Конечно, не Милорадович, еще в суворовских походах научившийся как надо обращаться с солдатами и в чем состоит действительная сила войска, не он, разумеется, стал изменять господствовавшее в первые годы после Отечественной войны направление во внутренней жизни гвардейских полков. Отсюда то уважение и тот почет, которые оказывало современное общество гвардии.

"Государю приятно видеть, — писал в то время Милорадовичу начальник штаба князь П.М. Волконский, — и дружелюбное обращение обывателей с войсками, и уважение, гвардии оказываемое, которое заслуживает она поведением своим и заведенным порядком, быв в том и в другом случае руководствуема таким начальником, какого имеет в лице Вашем"»[1558].

Между тем обстановка в армии — да и во всей России — постепенно менялась. Нечувствительно уходило то лучшее, что было принесено из походов… Впрочем, некоторые ощущали все происходящее достаточно остро.

«В 1816 году несколько молодых людей, возвратившихся из-за границы после кампаний 1813, 1814 и 1815 годов и знав о бывших тогда в Германии тайных обществах с политической целью, вздумали завести в России нечто подобное… Побуждением их… была ложно понимаемая любовь к Отечеству, служившая для них самих покровом беспокойного честолюбия…»[1559]

«Тайное общество получило начало в 1816 году. Первым, кто обрек себя в жертву для блага отечества, были: полковники — Муравьев (Александр Николаевич), Пестель (Павел Иванович)[1560], капитаны — князь Сергей Трубецкой[1561], Никита Муравьев[1562], два брата Сергей и Матвей Муравьевы-Апостолы[1563]. К ним присоединились вскоре: подполковник Михаил Лунин[1564], капитан Якушкин, генерал Михаил Орлов…»[1565] В списке далее значились давно уже нам знакомые полковники Федор Глинка и Павел Граббе. Но и с Александром Муравьевым и Михаилом Орловым, получившим генеральский чин за подписание капитуляции Парижа, мы также встречались. Заметим, что люди весьма достойные, хотя это сегодня и отрицают.

Возникшее в то время тайное общество было названо «Союзом спасения» — обществом истинных и верных сынов Отечества.

«Я вернулся на родину в конце 1816 года. Толчок, данный умам только что происшедшими событиями, или скорее возбуждение, ими произведенное, были очевидны. Именно с момента возвращения русских армий в свою страну либеральные идеи, как говорили тогда, начали распространяться в России. Кроме регулярных войск, большие массы народного ополчения также видели заграничные страны: эти ополченцы всех рангов, переходя границу, возвращались к своим очагам и рассказывали о том, что они видели в Европе. Сами события говорили громче, чем любой человеческий голос. Это была настоящая пропаганда.

Это новое настроение умов сказывалось преимущественно в тех местах, где были сосредоточены войска, особенно же в Санкт-Петербурге, деловом центре, включавшем многочисленные гарнизоны из отборных войск… Я слышал, как люди, возвращавшиеся в Санкт-Петербург после нескольких лет отсутствия, выражали свое изумление при виде перемены, происшедшей во всем укладе жизни, в речах и даже поступках молодежи этой столицы: она как будто пробудилась к новой жизни, вдохновляясь всем, что было самого благородного и чистого в нравственной и политической атмосфере. Особенно гвардейские офицеры обращали на себя внимание свободой своих суждений и смелостью, с которой они высказывали их, весьма мало заботясь о том, говорили ли они в публичном месте или в частной гостиной, слушали ли их сторонники или противники их воззрений. Никто не думал о шпионах, которые в ту эпоху были почти неизвестны»[1566].