Александр Бондаренко - Милорадович

«Гренадерские шапки Павловского полка нередко обращали на себя внимание многих из лиц союзных войск своей особенной формой, и некоторые из них сомневались в удобстве их для боев и походной жизни. Такие заявления, вероятно, дошли до императора, который предложил было заменить их киверами.

Раз, когда лейб-гвардии Павловский полк занимал караул в Елисейском дворце, где жил тогда император Александр I, он, вместе с королем прусским отправляясь в театр и проходя мимо часового Лаврентия Тропинина, который в виде образца был уже в кивере, обратился к нему с вопросом: "Покойнее ли кивера шапок?" — "Точно так, Ваше Величество, покойнее, — отвечал Тропинин, — но в тех шапках неприятель нас знал и боялся, а к новой форме еще придется приучать его". Такой искренний ответ чрезвычайно понравился императору, который приказал оставить полку гренадерские шапки, произвел этого рядового в унтер-офицеры, пожаловал ему сто рублей и предоставил ему право первому приветствовать государя императора, когда он удостоится находиться в присутствии Его Величества»[1501].

Невиданный для русских государей демократизм! Тогда вообще казалось, что жизнь российская переменилась коренным образом.

«Нападение Наполеона на Россию в 1812 году возбудило в русских любовь к Отечеству в самой высокой степени; счастливое окончание сей войны, беспримерная слава, приобретенная блаженной памяти покойным государем императором Александром Павловичем, блеск, коим покрылось оружие российское, заставило всех русских гордиться своим именем, а во всех имевших счастье участвовать в военных подвигах поселило удостоверение, что и каждый из них был полезен своему Отечеству»[1502].

ЧАСТЬ III.

«ШЕСТЬДЕСЯТ ТЫСЯЧ ШТЫКОВ В КАРМАНЕ» 

Глава десятая.

КОМАНДИР ГВАРДЕЙСКОГО КОРПУСА

Отечество ждало возвращения своих героев — время собираться в обратный путь.

«16 мая 1814 года граф Милорадович назначен командующим пешим резервом действующей армии.

Сопутствуемый славою, граф Михаил Андреевич выступил из Франции»[1503].

«Июля 20-го гренадерско-егерский арьергард наш из Потсдама прибыл, идя ночью, поутру пред Берлин, в который и введен нарядной формой парада Милорадовичем мимо дворца, стоящего при внутреннем конце тротуара Липовой аллеи, на балконе которого находилась королевская фамилия, прибывшая вечером под тот день из Потсдама»[1504].

«В Кенигсберге генералам позволено было ходить в штатском платье… Одетый в штатское платье граф Милорадович пошел в магазины покупать себе разные ненужные вещи. В это время в магазин входит Преображенский солдат и торгует платок для своей жены. Граф Милорадович выбирает лучший и дарит его солдату, который, узнав любимого своего начальника, тронут добротой своего генерала, благодарит щедрого командира Гвардейского корпуса»[1505].

«В Тильзите все полки гренадерского нашего корпуса стояли бивуаками три дня по обоим берегам Немана. Тут граф Милорадович сделал сперва молебствие с пушечной, ружейной стрельбою и восклицаниями войска своего при батальонном огне: "Ура! Ура! Ура!" стократно, а потом дал обед и вечером был на царский счет — всем генералам, штаб- и обер-офицерам и всему городовому знатному обществу обоего пола с иллюминацией обоих берегов и моста реки Немана. Нижним чинам всех полков отпущено было изобильное продовольствие, даже множество бочек рейнского вина и портеру. Всё это было там, где за 7 лет до того Наполеон исторг у государя нашего принужденный мир…»[1506]

«Полки наши возвращались из-за границы»— 1-я гвардейская дивизия, доставленная морем, торжественно вступила в столицу 31 июля.

«Наконец показался император, предводительствующий гвардейской дивизией, на славном рыжем коне, с обнаженной шпагой, которую уже он готов был опустить перед императрицей. Мы им любовались, но в самую эту минуту почти перед его лошадью перебежал через улицу мужик. Император дал шпоры своей лошади и бросился на бегущего с обнаженной шпагой. Полиция приняла мужика в палки. Мы не верили собственным глазам и отвернулись, стыдясь за любимого нами царя. Это было во мне первое разочарование на его счет…» — вспоминал тогдашний прапорщик лейб-гвардии Семеновского полка Иван Якушкин[1507].[1508] Очевидно, в этот день он сделал первый шаг к Сенатской площади.

Полки направлялись к местам прежней своей дислокации — также и граф Милорадович, прежде чем попасть в Петербург, побывал в Киеве, откуда в 1812 году уезжал к действующей армии: «1 октября прибыл в Киев граф М.А. Милорадович, герой, орденами обвешанный, и, будучи 4 октября у митрополита на обеде, казал златую шпагу, бриллиантами украшенную и лаврами обвитую, за храбрость ему пожалованную Государем Императором»[1509].

В Киеве не задерживаясь, генерал ненадолго заехал в возрождавшуюся после пожара древнюю столицу: «Граф Михаил Андреевич не замедлил обрадовать Москву прибытием своим. Нельзя изобразить восторга жителей, известившихся о его приезде. Многие с хлебом и солью спешили отдать свое высокопочитание и поздравить его с возвращением. Толпы теснились перед окнами графа, чтобы взглянуть на славного соотечественника своего. Многие одолженные им хотели изъявить ему благодарность свою и слезы умиления были красноречивейшим их приветствием. Снисходительный граф, тронутый сими знаками почтения и преданности, принимал всех с особенной ласковостью, простотой и любезностью»[1510].

«В проезд свой в Петербург граф Милорадович завернул ко мне, — вспоминал Сергей Николаевич Глинка[1511]. — Приятель мой, Данила Никитич Кашкин[1512], проиграл и пропел в честь графа авангардную песню из "Писем русского офицера". Граф был весьма доволен. Он слыл тогда в кругу военном русским рыцарем, Баярдом. В приветливом разговоре повторил он то же, о чем писал ко мне из Берлина. Вот его слова: "Нежное внимание женщин одушевляло русских воинов в войну отечественную и заграничную. Мысль, что россиянки переносятся к ним думой, эта восхитительная мысль подкрепляла нас и в дальних походах, и в грозных сражениях. Наши раненые, получая из отечества перевязки от прекрасного пола, забывали труды и раны. Не дивлюсь древним галлам, которые приписывали женщинам нечто божественное. Взоры женщин упоительнее вина. Это нектар Олимпийский".

В тот же вечер граф Михаил Андреевич сказал мне, что он едет к графу Растопчину для уроков, как жить в Петербурге. Но граф Растопчин… от передряг московских уехал в Париж»[1513].