Сергей Литвинов - Как я изменил свою жизнь к лучшему

– Господи, – пробормотал я. – Ну что? Что?

Я осторожно спустился на лед, вытянул из-под куртки шарф. Лег на живот и пополз к Ланкастеру.

Лед поскрипывал – мерзко, стеклянно, – мне казалось, что я ощущаю, как он прогибается под моей тяжестью.

Набросив шарф на снегоступ Ланкастера, я попытался завязать узел. Ланкастер обернулся, красный, с вздувшейся жилой поперек лба. Словно серый червь заполз под кожу.

Мне стало жутко – я слышал, как хрипит Моника, как в полынье утробно шумит река…

Это была быстрая река.

Я затянул узел. Другой конец шарфа намотал на кулак, сжал и стал ползком пятиться к берегу. Шарф натянулся. Уперев локти, я пытался тащить, но вместо этого сам скользил обратно к полынье. Тогда я лег на бок, нашел коленом опору. Мыча и матерясь, принялся наматывать шарф на кулак. Мне показалось, что я их начал вытягивать.

Не знаю, что произошло дальше.

Я услышал хруст, певучий и звонкий, словно кто-то сломал витринное стекло. Не разбил, а именно сломал.

В метре от меня зигзагом пробежала черная трещина. Из нее брызнула вода.

Льдина с Ланкастером встала на попа – за это мгновение я разглядел в толще застывшей воды голубые кристаллы, белые пузыри воздуха и крошечного малька.

Потом льдина перевернулась.

Стало тихо.

В полынье журчала река. Я не мог оторвать взгляда от быстрой маслянистой воды. Рядом, на мокром снегу, лежала малиновая варежка.

Я продолжал наматывать на кулак свой шарф.

Пошел снег. Мелкий, почти невидимый, он постепенно становился гуще, пушистей.

Северный берег побледнел, словно его затянули папиросной бумагой. Как в тех старых альбомах, где цветные репродукции непременно прокладывали полупрозрачной шуршащей бумагой, сквозь которую едва проступало изображение. В библиотеке моего деда было много таких книг. Они пахли теплым коленкором, пылью, типографским клеем. Когда отец привозил меня в Питер, я так любил обосноваться на ковре, разложить эти фолианты – энциклопедии и альбомы – и неспешно листать их. Медленно, медленно, словно во сне, переворачивать страницы, разглядывать старые гравюры и офсетные оттиски. Именно в этой медлительности, я думаю, заключалась магия процесса.

Не знаю, сколько прошло времени.

Снег медленно падал, я снял перчатку и подставил ладонь. Снежинки опускались, таяли и исчезали. Точно так же они исчезали в черной воде полыньи. Касались поверхности и исчезали. Мокрый снег вокруг постепенно покрылся белым, белым занесло трещины. И лишь полынья, как заколдованная, оставалась черной.

Рита сидела на корточках, прижав ладони к лицу, словно пыталась заглушить крик. Она тоже смотрела на темную воду. Ее шапку и плечи засыпало снегом.

– Почему прорубь не заносит? – тихо спросила она.

– Течение, – я стряхнул снег с ее куртки. – Надо идти.

Она подняла на меня глаза.

– А как же… – она показала взглядом. – Как же?..

Я опустился на колени, обнял ее за плечи. Она всхлипнула, уткнулась мне в шею. Я сидел спиной к реке, не видеть эту проклятую полынью уже было облегчением. Моя рука механически гладила Ритину куртку.

– Как я скажу ее матери? – я ощутил на шее горячее дыхание Риты. – Господи…

Я прижал ее к себе еще плотнее, будто это могло что-то изменить.

– Отец умер в прошлом году, – Рита шмыгнула носом. – Мать совсем расклеилась. И она взяла ее к себе. К себе жить взяла. Мать нестарая… Сколько ей? Просто расклеилась… Совсем. Господи…

Рита заскулила, совсем по-детски. Мне этот детский плач показался смешным – и я подумал, что схожу с ума.

– А я в детстве тоже почти утонула. Почти… – проговорила Рита мне в шею. – Там озеро было… Мы с сестрой на баллонах плавали. Такие резиновые, черные, от машин. А потом…

Она замолчала, мне казалось: я слышу шорох, с которым снег ложится на землю.

– Это не страшно… и не больно, – продолжила она. – Сначала страшно, когда еще хочешь жить. Тут очень важно вовремя понять. Понять и решить. Я так все отчетливо помню… Опускаешься, будто паришь. Плавно, плавно, плавно. А сама невесомая, словно тебя уже и нет. И звуки тают, едва доносятся. Кто-то кричит, собака лает… Сквозь воду небо видно, облака, солнечные зайчики по волнам. А тебя уже нет. Вообще…

Она прерывисто вдохнула и сказала тем же тоном:

– У меня ноги окоченели.

Я никогда раньше этого не делал. Наверное, сработала генетическая память. Я быстро расшнуровал ее ботинки, стянул вместе со снегоступами. Снял носки, сунул их себе за пазуху. Зачерпнул снег, растер пятки. Потом начал тереть шарфом. Рита молча наблюдала, словно это происходило не с ней, а с кем-то посторонним.

– Лучше? – спросил я, завязывая шнурки.

Она кивнула.

– Надо идти, – я встал, натянул перчатки.

Она поднялась, огляделась.

– А куда?

Я тоже огляделся.

Начало смеркаться, берег, река, заснеженный лес – все вокруг из белого стало лиловым. Я украдкой взглянул на часы.

– Надо найти наши следы, – уверенно сказал я, подумав, что через час тут будет непроглядная тьма. – И по следам выйти на шоссе.

– Стемнеет. Мы не успеем.

– А если не успеем, то переночуем в лесу. И выберемся утром.

– В лесу? Переночуем?

– Да.

– Ноль градусов. По Фаренгейту. Ты представляешь себе эту температуру?

– Да! – упрямо повторил я.

– И как же ты собираешься ночевать?

– В снегу!

– Ах, в снегу! Отлично! В снегу…

– Да. Мы наломаем ельника, сделаем подстилку и шалаш. Сверху завалим снегом – для тепла.

Рита подозрительно поглядела мне в глаза.

– Ты правда знаешь – как?..

– Конечно, – уверенно соврал я. – Сколько раз ходили в лыжные походы. С ночевкой. Плевое дело. И у нас под Москвой морозы покрепче ваших будут. Там такие минусы стоят! И не по Фаренгейту вашему. Пошли?

Рита доверчиво кивнула.

Следов мы не нашли, их засыпало снегом.

Я продолжал быстро шагать вдоль берега, изредка оборачиваясь. Рита едва поспевала. Все вокруг казалось совершенно одинаковым, я пытался вспомнить: в каком месте мы вышли из леса к реке. Оставалась надежда, что под деревьями можно будет найти нашу тропу.

– Игорь!

Я остановился, оглянулся.

– Мне кажется… – запыхавшись, крикнула Рита. – Мы прошли то место… Ты точно помнишь?

Я уверенно кивнул. Я был уверен, что мы заблудились.

– Все правильно! Пошли, пошли!

Свежий снег был легким, будто сахарная пудра. Мне казалось, что я чувствую, как падает температура, на ворсинках шарфа белел иней от моего дыхания.

Я даже не заметил, когда кончился снегопад.

Небо над рекой потемнело, в ровном сером цвете проявился розоватый оттенок. Где-то там, за облаками, солнце закатывалось за горизонт…