Сергей Литвинов - Как я изменил свою жизнь к лучшему

Когда мы перелезали через поваленное дерево, я зацепился за сук и порвал штанину. Я не обратил внимания, но через полчаса мое колено задубело от холода. Заколкой для волос Рита кое-как залатала дыру.

– Как ты думаешь, – спросила она. – Это больно?

Я сделал вид, что не понял, хотя прекрасно знал, что она имеет в виду.

– Если это как тогда, когда я утонула… – Она подумала. – То ничего. Не страшно.

Она прижалась ко мне, я почувствовал, что она мелко дрожит всем телом. Я обхватил ее, вжал в свою грудь.

– Меня койоты смущают, – глухо донесся ее голос откуда-то из-под моего подбородка. – Вот это, конечно, неприятный момент. Койоты.

Мерзавец, словно догадавшись, что о нем говорят, тут же подал голос.

– А тебя когда-нибудь собаки кусали? – спросила Рита.

– Нет, – соврал я.

Рассказывать, что мне наложили восемь швов и что у меня до сих пор внушительный шрам на бедре, мне совсем не хотелось.

– Меня тоже… – Ее голос становился тише, протяжней, словно она засыпала.

Мне вдруг стало жутко.

Страшно, как тогда, в проруби. В той черной ледяной бездне.

– Рита! Рита! – Я начал трясти ее. – Погоди… Ты что? Я тебе не дам… Слышишь, не дам! Не смей и думать! Рита, ты что?!

Я потащил ее за собой.

– Пошли! Пошли! До шоссе всего полчаса, минут сорок! А ты, понимаешь…

– Игорь, – тихо позвала она. – У меня часы… Светящиеся. Восемь часов сейчас. Восемь, понимаешь?

– Ну и что! Я тебе говорю: шоссе совсем рядом! – закричал я. – Тут, совсем рядом!

Я потянул ее за рукав. Она, словно кукла, послушно побрела за мной.

Медленно, валко…

Оступившись, мы упали. Мне показалось, что она смеется. Я вдруг представил, что она уже умерла, замерзла. Что я остался один. Один в этой чертовой темноте.

– Господи! – закричал я. – Нет, нет, нет! Рита, пожалуйста, я тебя умоляю… Совсем рядом, ведь совсем рядом…

– Во-семь ча-сов… – едва слышно по слогам пропела она.

В этот момент впереди послышался хруст, словно кто-то ломал хворост.

Мы застыли.

Звонко треснула палка, заскрипел снег, я явственно услышал сиплое дыханье. Кто-то большой и грузный устало выдохнул.

– Что это? – рассеянно прошептала Рита. – Кто?

– Тихо-тихо… – Я встал на колени, подхватив ее, притянул к себе.

Из темноты снова раздалось дыхание. Кто-то большой стоял в темноте всего десяти шагах от нас. Стоял и дышал.

– Медведь, – безразлично произнесла Рита. – Это медведь.

– Тихо! – зашептал я. – Не медведь. Медведи спят.

Снова затрещали сучья, словно через лес потащили диван.

Я был уверен, что звук стал ближе.

– Он идет к нам, – сказала Рита.

Я нащупал дерево, ухватился за ствол, поднялся.

А что, если она права? Медведь-шатун?

Проснулся и бродит по лесу. Из темноты раздалось бормотанье, слюнявое, которое вдруг перешло в рык. Что-то среднее между ревом моржа и коровьим мычаньем.

Рита вцепилась мне в ногу.

– Сделай что-нибудь… – попросила она тихо. – Мне страшно.

Мне показалось, что я уже слышал от нее эти слова, что все это уже было, что я снова окажусь ничтожеством, никчемным типом, трепачом и тряпкой.

Полным нулем.

И на этот раз приговор будет окончательным.

Я вдруг понял, с ясностью озарения, что терять-то мне больше нечего. Что это и есть мой последний шанс, моя последняя возможность доказать ей, Рите, доказать своей жене, которая, я уверен, усмехаясь, наблюдает сверху, доказать себе и всему миру, что я на что-то годен.

На что-то, кроме трепотни.

Я сжал кулаки, сделал шаг в темноту, вдохнул как следует и закричал.

Я орал, рычал, ругался!

Я колотил морозный воздух, бил непроглядную темень кулаками, месил ночь руками, как ветряная мельница.

Зверь не испугался, он принял мой вызов.

Его рык был страшен!

Он затрубил низким протяжным басом. Снова с отчаянным треском стали ломаться сучья. Я пригнулся, втянул голову в плечи. Безнадежно пялясь в темень, представил себе клыки, когти, рога – что еще?

И вдруг я нащупал в кармане фотоаппарат.

Камера оказалась на автомате. Я нажал на кнопку, затвор щелкнул – и вспышка выхватила на мгновенье кусок леса, ярко-белые столбы кленовых стволов, черные тени от них.

И гигантское рогатое чудище с сатанински красными глазами!

Чудище стояло в пяти шагах от меня.

Рита завизжала, высоко и пронзительно, как паровозный свисток.

Я не смог ничего толком рассмотреть, снова обрушилась темень. Я заорал и нажал на спуск.

Белый свет, словно молния, на миг осветил лес.

Зверь попятился – я видел, что он отступил. Набычив страшную голову, выпучив сверкающие глаза, он отступил. Я заорал и пошел на него. Я кричал и нажимал на кнопку, вспышка выхватывала застывшие картины – черно-белые, зернистые, будто кадры какой-то адской хроники. Рита тоже начала кричать. Она махала руками и чуть не выбила фотоаппарат у меня из рук.

Задрав рогатую голову, зверь попятился, повернулся боком – и мне удалось наконец рассмотреть его.

Это был лось.

Он оступился и чуть не упал. Проваливаясь в глубокий снег, он с треском мял мелкие деревья, крушил ветки и сучья, ломал кусты. Потом затрубил и ломанулся от нас через лес.

– Это лось! – Рита плакала, прижимаясь ко мне. – Чертов лось!

Кажется, я тоже плакал. Хохотал и плакал. Целовал ее мокрые, холодные щеки, горькие губы. Это была самая настоящая истерика.

– Лось, сукин сын! – шептала Рита. – Вот ведь сукин сын…

Я обнимал ее, вокруг чернела ночь, перед глазами, как кино, плыли кадры, выхваченные вспышкой: вертикали деревьев, белых, будто из алюминия, бесовская тень огромных рогов на них, чернильные полосы теней, уходящих в перспективу.

– Погоди… – я отпустил Риту. – Погоди…

Я выпрямился, поднял фотоаппарат над головой, нажал на кнопку. Вспышка осветила лес, вдали, на самой границе света и мрака, что-то блеснуло.

– Смотри… – тихо сказал я и снова нажал на спуск.

– Что это? – так же тихо спросила Рита. – Я ничего не вижу.

– Знак. Дорожный знак.

Мы выбрались на шоссе.

На желтом ромбе дорожного знака был нарисован черный силуэт лося.

Над нами сияла полная луна, от ее сизого света сугробы и дорога казались синими. В ста метрах от знака на обочине стоял наш джип. На крыше и капоте лежал снег, снега выпало дюйма три. Я помог Рите снять снегоступы, кое-как стащил свои. Мы залезли в кабину. Я открыл бардачок, среди сальных тряпок и мятых инструкций нашел ключ.

Движок запустился с полоборота.

Мы сидели молча. Ехать у меня не было сил.

Не было сил говорить, думать…

Печка надсадно гудела, дула горячим воздухом нам в лицо – я врубил ее на максимум.

Я достал камеру, включил. На экране появился последний кадр – лес и крошечный желтый ромб дорожного знака.