Вячеслав Лопатин - Суворов

Разделенные на две стороны и поставленные на некоторой дистанции друг от друга части начинали встречное движение. При сближении на 100 шагов пехота припускалась бегом, а кавалерия в карьер. «Прохождение линий или колонн одной сквозь другую исполнялось не так, как это принято в других европейских армиях, — уточняет Дюбокаж, подчеркивая, что у Суворова интервалы были предельно малы. — Эта атака была действительная свалка, какая происходит в настоящем деле. Она производилась обеими сторонами, атакующими друг друга с фронта… среди огня пехоты и артиллерии, при криках "ура!", повторяемых всяким пехотинцем и кавалеристом. Офицеры кричали при этом: "Руби! В штыки!"».

Маркиз свидетельствует:

«Этот маневр был не безопасен, если кавалерия шла на кавалерию или на пехоту… Интервалы часто были недостаточны… Мне часто случалось видеть выбитых из седла и до того ушибленные колена, что люди не могли ходить по нескольку дней, а иногда и недель…

Для войск, выдержанных на суворовских маневрах, бой не представлял ничего нового…

Фельдмаршал имел обычай говорить с войсками. Каждый свой смотр, парад он заканчивал весьма длинною речью (иногда в течение двух часов), в которой подробно разъяснял, что нужно для того, чтобы быть хорошим солдатом или офицером. Он указывал на ошибки, сделанные войсками в одном случае, хвалил за то, как они вели себя в другом. Наконец, он передавал им в своих речах общие основания военного искусства.

Нужно ли после всего этого распространяться о причинах непобедимости войск Суворова? Последний солдат из попавших в сферу его влияния узнавал и практически, и теоретически боевое дело лучше, чем теперь его знают в любой европейской армии в мирное время, не исключая и самых образованных».

Свои воспоминания о Суворове Дюбокаж издал за границей в 1808 году, когда слава Наполеона находилась в зените. Маркиз привел примеры великодушия и гуманности Суворова и заключил свой рассказ словами: «Он умел предпочитать лаврам, обагренным кровью, славу менее блестящую, но более существенную: спасти и щадить человеческую кровь. Оставив в стороне другие поступки, делающие честь его чувствительной душе, я восклицаю, наконец: "Как велик, как великодушен наш Герой, уничтоживший мост Праги для спасения Варшавы!"».

Стареющая Екатерина с тревогой оценивала перспективы развития обстановки в Европе и стремилась обезопасить границы России. Так, в 1796 году она была вынуждена направить в Закавказье значительные силы, чтобы наказать персидского шаха Ага Мохаммед-хана, совершившего кровавый набег на Грузию. Предполагалось, что поход возглавит Суворов.

Императрица устроила покорителю Варшавы торжественную встречу. В Таврическом дворце, ранее принадлежавшем Потемкину, для Суворова были отведены покои, убранные в соответствии с его вкусами. Все зеркала были завешаны, в гранитную вазу налита ледяная вода, на полу лежали охапки сена для постели генерал-фельдмаршала. 3 декабря 1795 года Суворов прибыл в столицу и в тот же день был принят Екатериной.

За семь месяцев до этой встречи в присутствии государыни состоялось венчание дочери Суворова с братом фаворита Николаем Зубовым. Долгие поиски жениха завершились. Екатерине казалось, что Платон Александрович Зубов, в руках которого сосредоточилась большая власть, способен вместе со своими братьями хотя бы отчасти заменить «незаменимого Потемкина». Военной опорой фаворита должен был стать Суворов.

Петр Никифорович Ивашев, сопровождавший Суворова в столицу, оставил свидетельство о приеме императрицей своего лучшего полководца: «Государыня осыпала его самыми милостивыми приветствиями и после продолжительного беседования изволила отпустить его сими словами: "Вам нужен покой после дороги; теперь моя обязанность вас успокоить за все трудные и славные ваши подвиги на возвышение отечественного величия". Его был ответ: "Государыня! После Бога — Вы, и Вами гремит в мире наше Отечество"». Ивашев рассказывает и о подарке императрицы — богатой собольей шубе, крытой зеленым бархатом с золотым прибором, «с строжайшим милостивым приказанием не приезжать к ней без шубы и беречь себя от простуды при настоящих сильных морозах. Граф попросил камер-фурьера (привезшего подарок) стать на диван, показать ему развернутую шубу; он пред нею низко три раза поклонился, сам ее принял, поцеловал и отдал своему Прошке на сохранение, поруча присланному повергнуть его всеподданнейшую благодарность к стопам августейшей Государыни».

Подарок был сделан императрицей по подсказке зятя Суворова графа Николая Зубова, встречавшего фельдмаршала в придворной «георгиевской» карете в Стрельне. «Суворов впервые облекся в полный фельдмаршальский мундир, присланный от Государыни в Варшаву, — повествует Ивашев. — Невзирая на двадцатидвухградусный холод, в декабре весьма обыкновенный, в 4 часа пополудни выехал из Стрельны в одном мундире прямо представиться Государыне. Встретившие его генералы сели с ним, вероятно также в первый раз жизни при таком холоде, в одних мундирах». Рассказ Ивашева дополняет адъютант Суворова Александр Алексеевич Столыпин: «В придворной осьмиместной карете в восемь лошадей… сидели: Фельдмаршал в полном мундире без шубы, с шляпою в руках, подле него Граф Н.А. Зубов, насупротив П.А. Исленьев и Н.Д. Арсеньев, также без шуб с шляпами в руках; одно окошко было опущено. Приехавши во дворец и взошед по маленькой лестнице, что ныне называется Комендантская, Граф Н.А. Зубов, обернувшись ко мне, сказал: "Твой молодец нас всех заморозил!" Во внутренних комнатах на половине Великой Екатерины я увидел, какое внимание было оказываемо даже к причудам Фельдмаршала: все зеркала в комнатах Императрицы были завешаны. По Ея приказанию велено было узнать все его привычки и выполнять их».

Придворные, ловившие на лету все желания государыни, повалили к Суворову с визитами, скоро его утомившими. Ивашев рассказывает: «Во второй день Граф не желал никого принимать, кроме избранных лиц; первого он дружески принял Г.Р. Державина в своей спальне, будучи едва прикрыт одеждою. Долго с ним беседовал и даже удерживал, казалось, для того, чтобы он был свидетелем различия приемов посетителям. Многие знатные особы, принадлежавшие двору, поспешили до его обеда (в Петербурге назначен был для обеда 12-й час) с визитом, но не были принимаемы. Велено было принять одного Князя П.А. Зубова. Зубов приехал в 10 часов. Суворов принял его в дверях своей спальни так же точно одетый, как бывал в лагерной своей палатке в жаркое время. После недолгой беседы он проводил Князя до дверей своей спальни и сказал Державину vice versa[32], оставил последнего у себя обедать…