Александр Крон - Вечная проблема

Совсем другой характер был у Вальки Кукушкина. В отличие от спокойно-доброжелательного Бори Григорьева, которого многие звали Борюшкой, Валя Кукушкин был именно Валька. Порывистый, отважный, суетный, вспыльчивый, великодушный. Некрасивый, но на редкость обаятельный. Его вечно лихорадило, вечно куда-то заносило. Валька был сыном агронома, но ботаником не стал, для его бурной натуры деревья и травы росли слишком медленно. В поисках своего призвания он побывал и у водолюбов, и у птичников, однако наиболее стойкими увлечениями оказались футбол и театр.

В футболе Валька начал свою карьеру с малопочетной должности "загольного кипера". Во время игр и тренировок "загольный кипер" располагал свои "ворота" сзади основных ворот и брал те мячи, которые пропускал основной голкипер. Валентин был невелик ростом, и его кумиром был голкипер "Олелес" Шимкунас, маленький, но прыгучий. В конце концов из Вальки выработался неплохой вратарь, но на ответственные игры ставили все-таки непревзойденного Шуру Щеголева, а Валентин терзался и ревновал. В области театра мой друг достиг гораздо больших успехов, и только ранняя смерть помешала ему стать одним из выдающихся советских драматургов. К его дебюту в драматургии я еще вернусь, но сначала я должен рассказать о том, какую роль в жизни колонии играли литература и искусство.

Казалось бы, при поголовном увлечении биологией и другими точными науками "физики" должны были полностью подавить "лириков". Так бы, наверно, и случилось, если б эта проблема действительно существовала, а не была высосана из пальца. На деле же вся колония запоем читала книги, прозу и стихи, многие пели и рисовали, театром же увлекались почти все. На некоторые книги всегда была очередь, их зачитывали до дыр. К числу таких пользовавшихся особым успехом книг принадлежал переводной роман Тальбота "Старшины Вильбайской школы" и книга Генкина "По каторгам и ссылкам".

Роман Тальбота я перечитал уже взрослым человеком и не сразу понял, что же нас тогда восхищало. Не лишенная занимательности картина быта и нравов английского привилегированного учебного заведения, написанная с сословных позиций и очень далекая от всего того, что являлось содержанием нашей жизни, - чем могла она нас привлечь? Конечно, проще всего объяснить наше увлечение политической незрелостью, но, на мой взгляд, это дурная простота. Нет, именно потому, что мы были глубочайшим образом убеждены в естественности и справедливости нашего образа жизни, нас не особенно тревожили сословные предрассудки героев Тальбота. Нам нравился их спортивный, товарищеский дух и рыцарское отношение к данному слову, мы радостно принимали все, что вызывало наше сочувствие, и легко отбрасывали чуждое. Такой подход к произведениям литературы свойствен как взрослым, так и детям, и только неисправимые догматики требуют от литературного героя, чтобы он был эталоном всех возможных добродетелей. Вспомним мушкетеров Дюма. Ими увлекалось не одно поколение передовых людей, в том числе марксисты и революционеры, несмотря на существенное различие во взглядах и нравственных представлениях. Мне могут возразить, что мушкетеры Дюма - это уже история. Но "Старшины Вильбайской школы" были для нас такой же историей, ибо, прежде чем научиться разделять историю на древнюю, среднюю и новую, мы уже делили ее на две части - до и после Революции, от всего, что было "до", нас отделяла пропасть. Книга Генкина также рассказывала о прошлом, но это было прошлое не дореволюционное, а предреволюционное, нас увлекала суровая романтика революционного подполья и привлекали мужественные характеры борцов с самодержавием. Конечно, мы хотели читать и об Октябрьском перевороте, и о гражданской войне, но эти книги еще не были написаны, и сегодняшний день Революции мы воспринимали преимущественно через стихи. Любимым поэтом был Маяковский, его "Левый марш" все знали наизусть, и он был как бы неофициальным гимном колонии. Его не пели, а скандировали хором. Стихи Маяковского знали все, и я что-то не помню разговоров насчет того, что они трудны или непонятны. Не спорю, кое-что мы понимали по-своему. В частности, строчку "Ваше слово, товарищ маузер!". Мы плохо разбирались в марках оружия и потому были твердо убеждены, что Маузер - фамилия оратора. И все-таки гораздо лучше, когда подросток, жадно воспринимая поэзию, не понимает каких-то частностей, чем когда он понимает все, кроме самой поэзии.

Но, пожалуй, самым сильным увлечением, охватывавшим временами всех без изъятия, был театр. Билеты в ту пору не составляли проблемы - мы ходили бесплатно. Проблемой были транспорт и обувь. Чтобы добраться до центра города, надо было ехать на двух трамваях, а трамваи ходили редко и были так переполнены, что приходилось с риском для жизни висеть, держась за поручни, или же "ехать на колбасе", то есть прицепившись к вагону сзади и держась за соединительный тормозной шланг. Мы предпочитали ходить пешком. Способ этот был медленнее и утомительнее, зато вернее. Впрочем, у него был еще один существенный недостаток - обувь так и горела. Но выход находился и тут летом мы отправлялись в театр босиком, неся связанные башмаки на плече, и надевали их только перед окошечком администратора. Были среди нас поклонники Первой студии Художественного театра, но большинство склонялось к театру Мейерхольда. Вообще, большая часть колонистов тяготела к левому искусству, недаром на знамени колонии было нашито, один над другим, три прямоугольника: Леф, Дарвинизм, Марксизм. Другими словами - левый фронт в искусстве, дарвинизм в биологии, марксизм в общественной жизни. Слова "ленинизм" тогда еще не было.

Театр Мейерхольда привлекал нас еще и потому, что он был демократичнее, нам больше нравилась обнаженная кирпичная стена в глубине мейерхольдовской сцены, чем заглушающие шаг мягкие студийные половики. В мейерхольдовский театр нас пропускали беспрепятственно и в любом числе, никто не говорил, что нам рано смотреть "Великодушного рогоносца", никто не обращал внимания на наш деревенский вид, мы находились под высоким покровительством самого Мастера.

Так называли Мейерхольда в театре, так называли его и мы.

Впервые я увидел Всеволода Эмильевича во время одного из таких походов. Не помню почему, но нас не пропускали. Новички, в том числе и я, приуныли, но понаторевшие в театральных делах вожаки решили не сдаваться и требовали Мастера. Спектакль уже начинался, когда он вдруг показался на лестнице. На нем была "униформа" - нечто вроде прозодежды из грубой ткани. Двигался он с удивительной легкостью, каждое его движение поражало. Увидев нас, он сделал знак рукой - пропустить! - и когда мы, счастливые, устремились внутрь театра, кинул вдогонку: "Во втором антракте приходите разговаривать".