Теннесси Уильямс - Мемуары

Они же не могли себе представить столь эксцентричного молодого человека, нарушителя всевозможных порядков и правил.

Раз в неделю, в полночь, происходило действо под названием «суд кенгуру». На этом суде, проводимом с необыкновенной торжественностью, нарушения каждого правила зачитывались вслух для всех собравшихся и отмерялись ударами веслом. Удары были в одних случаях легкими, в других — весьма тяжелыми.

В моем случае они были почти убийственными.

Один из братьев стоял, держа наперевес весло, в конце длинной комнаты. От наказуемого требовалось наклониться, подставив брату с веслом зад и покрепче держать свои яйца, если он не хотел, чтобы наказание включало еще и кастрацию.

Мне частенько назначали максимальное число — десять ударов. И наносились они иногда с такой силой, что я потом едва мог взобраться на второй этаж в свою постель…

В чем заключались мои нарушения?

Они были многочисленными и разнообразными. Практически — неисчислимыми.

Дух анархии вселился в меня. Частично — из-за ностальгии по старому доброму пансиону. Частично — из-за скудости ежемесячного содержания от моего отца. У меня в те дни практически никогда не было рубашек, а на ужин в доме братства полагалось являться в чистой рубашке и в пиджаке.

Колокольчик на ужин звонил в шесть, и я никогда не был готов к нему. Голодным я был, но звонок всегда застигал меня врасплох.

Я ждал, пока все остальные ребята с этажа спустятся в обеденный зал, который находился в подвале. Тогда я прокрадывался в чью-нибудь комнату, надевал его белую рубашку, а потом тайком возвращал, когда ужин заканчивался.

Я был не слишком умен, и меня быстро разоблачили.

Тогда — а это на самой деле страшное признание — я стал подписывать «подложные чеки». Когда у меня были «мороженые свидания», как мы называли дневные свидания, и не оказывалось денег расплатиться по счету в кафе, я выписывал чек на банк, в котором у меня никогда не было никаких счетов. Эти фальшивые чеки вывешивались рядом с кассиром.

Что происходило в тот год в моей голове?

Ничего, что сейчас можно было бы вспомнить.

Примерно раз в месяц братство устраивало танцы, и каждому члену выдавался список девушек, членов женских обществ, допускаемых в братство по этому великому случаю. А я всегда игнорировал этот список и приводил то девушку, не бывшую членом никакого женского общества, то девушку из неприемлемого общества, вроде Фи Мю или Альфа Дельта Пи, что весьма оскорбительно расшифровывалось — по секрету — как «А давай потрахаемся».

Одну девушку из Альфа Дельта Пи я приглашал особенно часто. Эта девушка была нимфоманкой до болезненности — и очень, очень красивой. У нее было только одно выходное платье из переливающегося темно-коричневого атласа, оно не вмещало ее груди и не делало тайны из ее чувственного зада.

Хотя ее присутствие на танцах рассматривалось как нарушение общественного порядка, по ходу вечера братья начинали отбивать ее у меня все чаще и чаще, пока она не начинала двигаться по танцевальной площадке шатаясь, как Типпи Смит из дома Тета или как королева общества Каппа Каппа Гамма, имя которой я забыл.

После полуночи мои коллеги отбивали ее у меня уже полностью, и каждый из них затанцовывал с нею в маленькое темное помещение библиотеки, и что там происходило, я не могу сказать с точностью, но легко могу предположить. Ей доставалось то, что тогда называли «трах всухую».

Мои собственные интимные контакты с этой девушкой не были столь далеко заходящими: однажды, в машине, я подержался за одну из ее грудей, и у нее случился почти эпилептический спазм.

Мальчики и девочки вместе. От этого никуда не уйти…

Летом, после первого года в колледже, я впервые, хотя и ненадолго, получил официальную работу в Сент-Луисе.

Я распространял по домам толстый «женский» журнал, как это все было, я уже не помню, но помню, что сделал я это, чтобы удовлетворить, или, точнее, умиротворить, отца.

Нас было около десяти человек, нанятых региональным менеджером-распространителем, жившим во второклассном отеле на Гранд-авеню. Это была та еще команда. Нас разбили по парам, и каждая пара брала на себя противоположные стороны какой-нибудь улицы. Мой напарник был из Талсы, штат Оклахома.

Меня поразило его совершенно шутовское поведение. Я не принадлежал тогда к голубому миру и не понимал, что мой партнер был совершенно открытым гомосексуалистом. Он был очень красивым блондином, насколько я помню — тогда он интересовал меня только как веселый компаньон по страшно скучной работе. Ни одному из нас не улыбнулась удача в распространении женского журнала. Гораздо чаще хозяйки захлопывали дверь прямо перед нашим носом, чем выслушивали нас — ведь это был первый год депрессии. Мне кажется, что работали мы с моим голубым партнером около двух недель. Но после того, как нас обоих попросили с работы, парень из Талсы остался в Сент-Луисе. Однажды вечером мы должны были отправиться с ним на двойное свидание — с Хейзл и ее подругой Люси. Меня удивило, что этот парень из Талсы не проявил ни малейшего интереса к свиданию с девушками; он сказал: «Может, веселее будет прошвырнуться по барам?» Я никогда еще ни в каких «барах» не был, он не уточнил, какие бары имел в виду, а я действительно не знал, даже не подозревал об их существовании.

Собрав свои небольшие комиссионные от подписчиков журнала, мы на открытой крыше двухэтажного автобуса поехали к Хейзл. Мне показалось, что от ночного воздуха мой партнер на радостях сдурел. Он все время повторял имя «Люси» и все время радостно выл высоким голосом. В вое слышна была истерическая нота.

Мне кажется, Хейзл в те годы была куда мудрее меня в делах секса. Впустив нас в резиденцию Крамеров, она посмотрела на оклахомца с налетом ужаса в больших карих глазах. На протяжении всего вечера он щебетал, как птичка, делая особое ударение на имени «Люси»[11]. Могу побиться об заклад, что на танцах в нашем братстве Люси не пользовалась бы успехом: она выглядела похожей на то, что означало ее имя. Она была высокой, угловатой, «люсиноватой». Но поведение моего партнера действительно выходило за всякие рамки, и наше двойное свидание закончилось на весьма двусмысленной ноте. Хейзл просто отделалась от нас, чего никогда не было за долгие годы наших отношений.

Когда я сказал, что Хейзл, вероятно, была куда мудрее меня в делах секса, я не уверен, что именно я имел в виду. Потому что те пять или шесть лет, что у нас была любовь, любовь эта была совершенно «чистой». Теперь этому никто не поверит, но Хейзл позволяла мне целовать ее в губы только два раза в году — на Рождество и на ее день рождения. Задним числом я начинаю задумываться, не была ли она, как говорят психо- и сексопатологи, фригидной, или только притворялась кокетливой скромницей, чтобы спровоцировать меня на более агрессивное поведение. Я склоняюсь к последнему предположению, потому что помню, как мы с ней (ей было немногим больше десяти лет) посещали художественную галерею Сент-Луиса на вершине Холма Искусств в Форест-парке; она прямым ходом направилась в зал античных скульптур, где был выставлен «Умирающий галл», одетый только в фиговый листочек Поверьте мне на слово, это совершенная правда листочек поднимался, и Хейзл знала про это. Она подняла фиговый листок и спросила: «У тебя похож?»