Человек-звезда. Жизненный путь Гая Юлия Цезаря - Вольфганг Викторович Акунов

Распутный Ромул[90], долго ль будешь все сносить?

Ты сам развратник, и игрок, и взяточник.

Не с тем ли, полководец ты единственный,

На острове том был, на крайнем, западном (то есть в Британии — В. А.),

Чтоб этот ваш блудящий хрен истасканный (Мамурра — В. А.)

По двести и по триста тысяч клал в мошну?

Какая щедрость — но с руки не левой ли[91]?

Ужель еще он мало проблудил, проел?

Сначала он добро мотал отцовское;

Стал Понт ему второй добычей (под командованием Помпея —

В. А.); третьей же — Иберия, — то помнит златоносный Таг (ныне

— река Тахо — В. А.);

А днесь трепещет Галлия с Британией (под командованием

Цезаря — В. А.)!

Зачем же зло (Мамурру — В. А.) пригрели вы (Помпей и Цезарь

— В. А.)? Что может он?

Лишь прожирать наследства за наследствами?

Не для того ли, в Граде первомощные,

Вы, тесть (Цезарь — В. А.) и зять (Помпей — В. А.), все привели к

погибели?»

Если верить Светонию, «Цезарь не скрывал, что в стишках о Мамурре Катулл заклеймил его (Цезаря — В. А.) вечным клеймом». Впрочем, согласно тому же автору «Жизни двенадцати цезарей», поэт из Вероны со временем одумался, извинился по всей форме перед Цезарем, был приглашен незлобивым и незлопамятным (когда ему это было выгодно) «распутным Ромулом» на обед и даже причислен к интимному кругу друзей всесильного диктатора (после чего странным образом исчез из политической и из литературной жизни)…

Бюст поэта Гая Валерия Катулла (Верона, Италия)

Что же до «блудящего истасканного хрена», то, осознав полную безуспешность и бесперспективность своих настойчивых попыток войти в римскую столичную элиту, «замкадыш» (выражаясь современным языком) Мамурра в отместку бросил «нобилям» открытый вызов и выстроил себе, так сказать, на самом видном месте, а именно — на Целийском холме, роскошный дворец, облицованный самым дорогим эвбейским и каррарским мрамором и украшенный мраморными же колоннами (именно Мамурра первым «открыл» каррарский мрамор и начал использовать его при строительстве). Этот умышленный вызов «нобилитету», столь дерзко брошенный Мамуррой, доставил много неприятностей Цезарю, не желавшему портить отношения со знатью, и вынужденному после 45 года пожертвовать Мамуррой, отдалив от себя раздражавшего аристократов «Хрена», получившего назначение в африканскую провинцию и сумевшего скупить там обширные земельные владения.

«Старые гвардейцы» Гая Юлия были людьми самого разного происхождения, но Цезарь не взирал на их происхождение, поскольку в них во всех нуждался. Вертидий был еще ребенком проведен по Риму в триумфальном шествии, став затем из военнопленного рабом, со временем же, по прошествии целого ряда темных, не известных никому лет своей бурной биографии, стал войсковым поставщиком и обладавшим широчайшими полномочиями начальником всей обозной службы войска Цезаря в годы Галльской войны. Панса и Матий (или Маций) были выходцами из римского «всаднического» сословия. Подобно провинциалам Тровкиллу, Трогу и Галлу (у которого даже само имя говорило о его «варварском» происхождении), вошли сначала в секретариат проконсула, а затем, по мере служебного роста — в «негласный кабинет» диктатора. Секретарь Гая Юлия — Авл Гиртий — был не лишен литературных дарований. Именно он дописал за Цезаря его «Записки о Галльской войне» (а, возможно, был также автором некоторых других фрагментов «журнала боевых действий» проконсула, всегда перегруженного работой — не зря о Цезаре ходили слухи, наделявшие его способностью одновременно слушать, читать, писать и диктовать), и составил свод сообщений о ходе войне гражданской. Говорят, Авл Гиртий был невероятным обжорой и чревоугодником, опасным для всякого хлебосольного хозяина, ибо, явившись на званый обед или на пир по приглашению, мог запросто один слопать — «как за ухо кинуть» — все угощение, оставив всех других гостей и самого хозяина голодными.

Но не стоит думать, что Цезарь набирал себе сторонников только из числа «всадников». Нам с уважаемым читателем уже известно выдающееся положение, занимаемое его центурионами, и ловкость, с которой эти бывшие рубаки-солдафоны, щедро вознагражденные диктатором за верную службу, вписывались (или, говоря по-современному — «интегрировались») в социальную структуру римского рабовладельческого общества, умело приспосабливаясь к своим изменившимся жизненным обстоятельствам.

Присоединялись к Гаю Юлию и откровенные авантюристы, банкроты и азартные игроки. Цезарь платил за них долги, после чего они либо переставали быть авантюристами, банкротами и азартными игроками, либо исчезали из жизни своего благодетеля (да, скорее всего, и из жизни вообще). Тот факт, что Цезарь считался по своим взглядам «популяром», что он поднял оружие на господствующий олигархический режим, что его долгое время на полном серьезе считали «мятежником» и «бунтарем», что он охотно использовал в своей пропаганде старые, ходкие лозунги партии «популяров», не должен скрывать от нас той простой истины, что Гай Юлий принадлежал к «нобилитету», что он использовал свое происхождение и положение своей семьи для захвата власти, что он постоянно искал и постоянно находил себе союзников в рядах своего собственного класса.

Почти все легаты и военные трибуны, с чьей помощью Цезарь выигрывал битвы, были такими же «нобилями», как и сам «потомок Венеры». И все они (за несколькими исключениями) хранили своему «дуксу» нерушимую верность (в отличие от изменившего ему «вернейшего из верных» — Тита Лабиена, не являвшегося ни римским «нобилем», ни даже уроженцем Рима). Знатные молодые люди, явившиеся в свое время под знамена Гая Юлия, чтобы добиться воинских почестей и славы, и ныне, повзрослев, заматерев, были по-прежнему связаны с Цезарем узами дружбы (по-латыни — amititia).

Упрочив, наконец, свою единоличную власть над «Градом и миром», Гай Юлий стал всеми средствами искать (и находить) себе друзей среди прежних сторонников Помпея. По «Кассиевому закону», или «lеx Cаssia», некоторые сенаторские семейства плебейского происхождения были возведены в патриции. В данном случае «клементия» и деньги Цезаря слились в заманчивую «амальгаму», чарующему блеску которой многие не смогли противостоять. Некоторые древние патрицианские фамилии — Эмилии, Сервилии и другие — также стали сторонниками Цезаря — не в последнюю очередь благодаря влиянию былой «сударушки» диктатора — Сервилии, по-прежнему связанной с ним узами верной и сердечной дружбы, одинаково хорошо разбиравшейся как в политических, так и в денежных вопросах. Сервилия даже планировала женить своего сына Брута на дочери Цезаря — Юлии (что, между прочим, ставит под сомнение версию о зачатии Сервилией Брута от Цезаря — в тогдашнем римском «высшем свете», в отличие от египетского, подобные