Александр Майсурян - Другой Ленин

С 1917 года серенькая кепка стала любимым головным убором Ленина (а зимой он обычно носил шапку-ушанку из черного каракуля). Кепку стали надевать даже университетские профессора. Н. Устрялов описывал Москву 1925 года: ««Кэпка» стала положительно вездесущей… Сначала немножко странно бывало встречать старых своих знакомых в новом, «орабоченном» наряде. Но, конечно, скоро привык. Диктатура кэпки настолько универсальна, что даже самого скоро как-то потянуло ей подчиниться».

А европейские костюмы повсюду сменились полувоенными френчами, первый пример чему подал еще Керенский. Френчи серого или зеленого цвета в 20-е годы охотно надевал и Владимир Ильич. Характерная деталь — пуговицы на одном из таких френчей были разнокалиберными: очевидно, Ленин не придавал значения такой мелочи… Другой типичной комиссарской одежды — блестящей кожаной куртки «на рыбьем меху» — Ленин не носил, предпочитая черное демисезонное пальто (сквозь подкладку которого пробивалась вата). Хотя одно время черная кожанка служила настоящим символом большевиков. «В первый по-октябрьский период, — отмечал Троцкий, — враги называли коммунистов, как известно, «кожаными», — по одежде».

С наступлением нэпа френчи были сильно потеснены иными нарядами. Журнал «Крокодил», например, в 1922 году печатал такие стихи В. О.:

Френчи всюду страшно надоели, —Их носить становится неловко.Нэпо-франты уж давно оделиПомесь из богемки и толстовки.

Но Владимир Ильич до последних дней сохранил верность френчу, в коричневом френче лег и в гроб. В английский костюм его переодели только в 40-е годы, когда революционный френч окончательно отошел в область истории. (Правда, в народном Китае полувоенные френчи носили вплоть до конца XX века, а в Северной Корее — даже и в XXI веке. Но уже мало кто вспоминал, что парадное одеяние Ким Чен Ира ведет свое прямое происхождение от скромного френча Керенского).

«За изуродование портрета арестовывать нельзя».

В 1924 году различные советские издания с удовольствием перепечатывали необычную фотографию, сделанную Л. Леонидовым: Москва, великолепные кремлевские чертоги, посредине зала — царский трон династии Романовых. А на троне, по-хозяйски закинув ногу на ногу, непринужденно расположился какой-то чернокожий человек. Он весело улыбается, а над его головой красуется увенчанный пышной короной императорский герб… Подпись в одной из публикаций гласила: «Тов. Люнионь, член V Конгресса Коминтерна, представитель самой угнетенной, самой порабощенной части трудящихся — французских колониальных негров — отдыхает на… троне, на древнем троне русских царей, сохранившемся в качестве музейного экспоната в Кремле. Сейчас это — обыкновеннейшее кресло».

Попытаемся понять, какую же мысль хотел донести до читателей фотограф? Разумеется, вовсе не ту, что царский престол на Руси теперь занимает данный африканец. Он хотел с наибольшей яркостью выразить примерно следующее: отныне этот престол принадлежит всем и каждому, а вместе с тем — никому («это обыкновеннейшее кресло»). Невозможно представить себе, чтобы на месте безвестного африканца с такой же довольной улыбкой разместился, например, сам Ленин.

Фельетонист А. Меньшой с удовольствием описывал и других «посидельцев» того же трона. Вот на нем нежно обнимается и шепчется парочка — русокудрая девушка из Мюнхена («она вся в белом и улыбается блаженно-счастливо») и советский парень («буйно-чернокудрый, смуглый, с бархатистыми глазами… в черной косоворотке, в штанах трепаных… сандалии на босу ногу»). «Давайте уйдем, — деликатно замечает журналист, — мы им мешаем…» «Так странно, — рассуждает он, — на фоне позолоты царской — позолоты и тяжелых шелковых портьер, драпри, балдахинов, — на фоне величественности царской, — эти люди с бородками а la Ленин… в расстегнутых на груди косоворотках… люди из масс, из народа… эти люди в тронном зале!»

Ленин попытался раз и навсегда разрушить священное обаяние власти, уничтожить «благоговейный трепет», который она внушала. Он начал эту ломку задолго до 1917 года, в кругу своих товарищей. Любопытное свидетельство на этот счет оставил Иосиф Сталин. В 1924 году Сталин рассказывал о своей первой встрече с Лениным на съезде социал-демократической партии: «Принято, что «великий человек» обычно должен запаздывать на собрания, с тем, чтобы члены собрания с замиранием сердца ждали его появления, причем перед появлением «великого человека» члены собрания предупреждают: «тсс… тише… он идет». Эта обрядность казалась мне не лишней, ибо она импонирует, внушает уважение. Каково же было мое разочарование, когда я узнал, что Ленин явился на собрание раньше делегатов и, забившись где-то в углу, по-простецки ведет беседу, самую обыкновенную беседу с самыми обыкновенными делегатами… Не скрою, что это показалось мне тогда некоторым нарушением некоторых необходимых правил». Сходным чувством от знакомства с Лениным делился и Максим Горький: «Я ожидал, что Ленин не таков. Мне чего-то не хватало в нем. Картавит и руки сунул куда-то под мышки, стоит фертом. И вообще, весь — как-то слишком прост, не чувствуется в нем ничего от «вождя».

Пожалуй, каждой своей черточкой — низкий рост (165 см), картавость, смешливость, рабочая кепка на лысой голове… — Ленин опровергал привычный образ «вождя»… Вождь меньшевиков Юлий Мартов писал в 20-е годы: «Элементов личного тщеславия в характере В. И. Ульянова я никогда не замечал».

Один из хрестоматийных рассказов о Ленине гласил, что, когда ходоки в Смольном спросили у него «кто здесь главный?», глава правительства с хитрой улыбкой показал на них самих (они стали растерянно оборачиваться) и объявил: «А вот он, главный-то!..»

Правда, на уровне всей страны эта «революция стиля» началась еще до Ленина, в Феврале 1917 года. В дни революции предметом шумного и даже скандального обсуждения стал совсем как будто незначительный поступок Александра Керенского. Только что назначенный министром юстиции, впервые придя на службу, он за руку поздоровался с самыми младшими работниками министерства — швейцаром и курьером. Работник министерства С. Милицын записал тогда в дневник: «Мне кажется, что Керенский сказался весь при первом посещении министерства. Он, говорят, вбежал, пожал руку швейцару… и пренебрежительно бросил: «Ну что, чинушки еще не пришли?» Наши сторожа сразу переменили свой тон…»

Между прочим, самого старика-швейцара (его фамилия была Моисеев) такое новшество совсем не порадовало.

«Ну что это за министр, — недовольно ворчал он, — если он со мной здоровается за руку?..»