Николай Попель - Танки повернули на запад

На дорогах немым напоминанием о страшных днях третий год неподвижно стояли обгоревшие, с рваными ранами в бортах, покосившимися башнями и разбитыми катками Т-26, Т-35, Т-28, грузные, с короткой - не по размерам - пушкой КВ. Эти танки, радовавшие когда-то глаз на парадах и танкодромах, казались теперь нескладными. Они безнадежно устарели и по-своему символизировали нашу неумелость, выявившуюся в сорок первом году.

У одного из таких танков в высокой траве неподалеку от дороги я натолкнулся на Павла Коровкина. Как и три года назад, он был командиром моей "тридцатьчетверки".

- Что ищешь, Павлик?

- Где-то здесь сгорел тогда Витя Ромашин... Теперь разве найдешь? Вон деревцо растет на жалюзи.

Мы шли с Коровкиным по густо заросшему травой полю. Разговаривать не хотелось. Порой я чувствовал на себе взгляд Павла - не то удивленный, не то осуждающий. Но не сразу до меня дошел смысл этого. Однако, потому что мы оба, видимо, думали об одном и том же, я все-таки понял происходившее в душе Коровкина.

Достал из полевой сумки блокнот. На завтра уже было намечено несколько дел. На послезавтра тоже. И так - на пять дней вперед.

- Завтра утром все же съездим, - сказал я и спрятал блокнот. - Предупреди Мишу Кучина...

Павел кивнул. Три года боев в одном танке давали ему, в сорок первом году старшему сержанту, а теперь - лейтенанту, право на особые взаимоотношения со мной. Оставаясь с глазу на глаз, Коровкин не считал нужным скрывать свое недовольство каким-нибудь моим поступком.

Все эти годы в непрерывном напряжении боев и маршей я почти не вспоминал о двух стариках, которым многим был обязан наш отряд в трудную пору выхода из окружения. Один из них - чех, который вывел нас из оврага неподалеку от Бялогрудки, где мы зализывали раны. Расставаясь, он забрал к себе четырех тяжелораненых. Другой - занозистый украинец, дед Василь. Целый день он носил к нам в клуню молоко и хлеб, докладывал о том, что делают немцы.

Попав в места, где все говорило о схватках 1941 года, я, как и Коровкин, вспомнил о стариках. Но никак не мог к ним выбраться. Теперь же, под укоризненным взглядом Павлика, твердо решил: завтра.

Бялогрудка почти целиком сгорела при отступлении гитлеровцев. Крестьяне ютились в наспех сделанных шалашах и кое-как отрытых землянках. В сохранившихся домах жило по несколько семейств.

Ни имени старого чеха, ни каких либо точных сведений о нем мы не имели. Да и в лицо не запомнили.

Раз, другой прошли по деревне. Никто на нас не обращал внимания.

В саду с остатками обгоревшей изгороди топил кабицу старик. На огне стоял темный чугунок. Старик клал на колоду хворост и, придерживая его левой рукой, опускал правую с топором каждый раз в одно и то же место. Нарубленный хворост старик совал в прожорливую топку и возвращался к колоде.

Мы с Коровкиным обменялись взглядами.

-Он?

- Не пойму, - ответил Коровкин. Подошли, поздоровались. Старик, не выпуская из рук топора, кивнул нам.

- Жить у меня негде, товарищи командиры. А если молока желаете, могу.

То, что он назвал нас "товарищами", а не "панами", как часто случалось в здешних местах, подтверждало наши предположения. Хотя, конечно, очень слабо.

- Спасибо. Не надо нам ни жилья, ни молока. Поговорить хотим.

- Поговорить?

Старик отложил наконец топор, вызвал из дому белоголовую девочку лет двенадцати и наказал ей следить за кабицей.

Прошли в глубь сада, к низкой, ушедшей в землю скамейке. Я не видел причин начинать издалека и прямо спросил:

- Вы были здесь в первые дни войны? Старик, сидевший между мной и Коровкиным, прищурился, посмотрел на каждого из нас и коротко ответил:

- Был.

- Знаете, где похоронены наши бойцы?

- Знаю. Немцы долго не пускали нас из деревни. Держали войска. Считали, что в овраге в лесу остались русские.

- А на самом деле?

- На самом деле кто живой был ушел из оврага.

- Покажете могилы?

- Отчего же не показать?

- Раненые оставались здесь?

- Об этом люди не говорили, таились. У меня четверо было. Двое умерли, а двое в партизаны ушли.

Теперь мы с Коровкиным не сомневались: это был "наш чех". Я попросил старика пройти с нами в овраг. Он взял тяжелую клюку, и мы двинулись стежкой, начинавшейся сразу же за садом. Старый чех испытующе поглядывал на нас. Он чувствовал, что у нас вовсе не туристский интерес к этим местам, но стеснялся задавать вопросы.

- Красноармейцы в овраге железные ящики закопали. С деньгами ли, с бумагами какими. А потом ихний один, казначей, по слухам, назад вернулся, откопал ящик. Бандеровцы о том ящике проведали. Хотели деньги забрать. Да не нашли. Избили казначея и в колодец...

Я припомнил: действительно, из отряда исчез полковой начфин. Но куда, зачем - никто тогда не знал. На трудных переходах, случалось, отставали, терялись люди. И теперь неожиданно прояснялась история одного из таких исчезновений. Корыстолюбивому начфину было и невдомек, что в сейфах не осталось ни копейки. Лишь несколько человек знало о чемодане с деньгами, который, невзирая ни на что, мы сберегли в походе, пронесли через линию фронта и сдали в штаб.

- Эх, дед, дед,- не выдержал Коровкин, - неужели генерала не узнаешь?

Старик еще раз пристально посмотрел на меня и отрицательно покачал головой:

- Тот командир с усами был, хромой.

- Усы сбрил, нога выздоровела, - объяснил Павел.

- Вот как оно бывает, - медленно произнес старик.

- Как вас звать? - спросил я.

- Антон... Антон Мацек.

Мы крепко обнялись.

В эту минуту я до конца понял, нет, почувствовал, что такое неприметный подвиг старого человека, который вывел отряд, спрятал раненых, три года жил под угрозой доноса, пыток, смерти, истребления семьи. А вернулись "Советы" - и он никому ни слова...

Мы спустились в овраг, на сумрачное даже днем прохладное дно его. Вот они, проржавевшие танки, которые мы тогда вывели из строя, вот крутолобый валун, на котором я сидел...

Побродив в сумраке оврага, мы поднялись на гудящий пчелами луг. Неподалеку, у опушки, чуть возвышался покатый, поросший травой и полевыми цветами холмик. Вторая иогила находилась метрах в ста от дороги. На ней лежал неизвестно кем и когда оставленный засохший венок...

Потом мы с Коровкиным отправились в Старую Носовицу разыскивать деда Василя. Миша Кучин затормозил, не доезжая до берега Иквы. Дальше машине не пройти - болото. В одном месте через него переброшены шаткие мостки. В самом конце их женщина полощет белье.

Едва мы спросили о старом Василе, женщина выпрямилась, мокрой рукой откинула с лица волосы.

- Вы до дида Василя? Нету юш Василя Васирука. Бандеры опознали, что дид русским помогал, убили его и бабку убили, а дом как есть спалили. О Езус Мария! Сколько людей ни за что гибнет. Може, той дед и не помогал русским. Може, наговорили недобрые люди...