Александр Нильский - Закулисная хроника. 1856 — 1894

— По истории? Так вот я тебе что на это скажу: может быть, этого самого Людовика-то и вовсе не было.

— А если не было Людовика, то следовательно не было и бороды его, — шутя заметил Милославский. — А если не было бороды, то с какой стати ты ее теперь привязываешь?

Рыбаков сразу не сообразил насмешливости товарища и пресерьезно ответил:

— А и в самом деле, как это я сразу не догадался!

Во времена существования знаменитого московского артистического кружка, как-то сижу я с Николаем Карловичем в ресторане и обедаю. К нашему столу подходит юркий молодой человек и развязно начинает с Милославским разговор.

— Вы г. Милославский?

— Угадали.

— Я имею к вам дело.

— Какое?

— Не хотите ли иметь хороший заработок?

— Отчего не хотеть! — хочу.

— Сыграйте несколько спектаклей в нашем артистическом кружке.

— Могу, но, должен предупредить, я дешево не беру…

— О, вы вполне будете удовлетворены, но, разумеется, на столько, на сколько вы понравитесь публике.

— Что вы хотите сказать этим?

— Я хочу сказать, что наши условия чрезвычайно симпатичны: вы сыграете без вознаграждения семь спектаклей, а восьмой будет вашим бенефисом.

— Увы! Мои условия еще симпатичнее: после каждого спектакля, сыгранного мною даром, должен быть дан мне бенефис. Так оно правильным чередом и пойдет: гастроль — бенефис, гастроль — бенефис, гастроль — бенефис…

— Нет, такие условия невозможны!

— А вы думаете, что ваши возможны? Прощайте!

Так и не состоялись его гастроли в артистическом кружке.

По возвращении из Парижа, где Милославский подвизался в русской труппе, вывезенной из России Т., Николай Карлович рассказывал:

— Ужасные были дела. Актеры и в особенности актрисы чувствовали себя очень нехорошо. Полнейшая безденежность действовала на всех удручающим образом, хотя, впрочем, про себя я этого сказать не могу. Мне было довольно весело и жил я очень недурно, благодаря уменью заводить хорошие знакомства… Актеры и сам г. Т. выдумали ставить «Русскую свадьбу», но она парижан не интересовала. Так ни с чем и уехали на родину, а все потому, что не слушали меня. Я советовал им играть «Парижских нищих», а они не хотели. Между тем пьеса к их положению была очень подходящая…

Как-то в Харькове Милославский вместе с Виноградовым играл «Свадьбу Кречинского». Первый считал своею лучшею ролью — роль Кречинского, второй имел большой успех в роли Расплюева. Виноградов, будучи по природе комиком-буфф, имел склонность к фарсу и часто, ради пущего комизма, уснащал пьесы собственным остроумием и переиначивал слова автора. На этот раз он тоже не воздержался и в последнем акте на репетиции сказал свой монолог так:

— Я, исполнивши ваше поручение, завернул в Троицкий. Сел, подперся на диване в говорю: «давай ухи, расстегаев, поросенка… говорю два…»

Но тут его перебил Николай Карлович:

— Зачем вы говорите: «два поросенка». Этого в пьесе нет…

— Пожалуйста, не учите! — обиделся Виноградов. — Я знаю, как нужно мне говорить! Я всегда так эту роль играю…

— Ах, вы всегда так играете? Превосходно! Продолжайте…

Виноградов повторил:

— … Сел, подперся на диване и говорю: «давай ухи, расстегаев, поросенка… говорю… два…»

Милославский на это отвечает ему в тон:

— Какая же ты свинья, Расплюев! Все-то ты врешь! Не мог ты спросить двух поросят потому что в пьесе всего один.

— Позвольте-с?! — накинулся на него Виноградов. — Зачем вы это прибавляете?

— Затем же, вероятно, зачем и вы.

— Но ведь этого в вашей роли нет?

— Пожалуйста, не учите! Я знаю, как нужно мне говорить! Я всегда так эту роль играю…

— С какой стати вы передразниваете меня? Это нехорошо.

— Точно так же, как несправедливо то, что вы позволяете себе «врать», а на меня за это же претендуете… Лучше всего давайте-ка говорить, что у автора, в противном случае мы будем играть комедию не Сухово-Кобылина, а Милославского и Виноградова.

В конце концов последний согласился отрешиться от фарса в этой пьесе и играл без всяких прибавлений. Это было не похоже на Милославского, однако он выдержал менторскую роль и не допустил в любимой пьесе никаких изменений.

Милославского я знал с малолетства. Еще во времена директорства моего отца в калужском театре, Николай Карлович актерствовал и занимал видное положение в калужской труппе, имевшей таких видных и известных покровителей, как супругу губернатора А. О. Смирнову, уважаемую первейшими литераторами за свою образованность и выдающийся ум. Милославский был большим приятелем моего отца и почти проживал у нас в доме. Тогда я был совершенным ребенком и воспоминаний о нем в ту пору его жизни никаких не сохранил, хотя и в то раннее время он уже заявлял себя «ловким», «изворотливым», и «умелым».

Завязались же наши товарищеские с ним отношения, разумеется, гораздо позже, когда уже я был артистом императорских театров. Мне приходилось встречаться с ним неоднократно и в большинстве случаев в Москве или же изредка в Петербурге. Это был образованный, воспитанный, остроумный и в высшей степени изящный человек. Он обладал замечательною способностью располагать всех в свою пользу и делать из своих «добрых» знакомых все, что было ему угодно. Несмотря ни на какие о нем рассказы, в которых он выставлялся обыкновенно антипатичным, беспардонным, безобразным, его все продолжали любить и искать с ним дружбы. В этом отношении он был необычайным счастливцем. При своем выдающемся сценическом даровании он не смог сделать себе карьеры, но в этом виновата исключительно молва, компрометировавшая, часто даже заслуженно, вечно шаловливого Николая Карловича.

В начале семидесятых годов, при своем возвращении из Тифлиса в Петербург, я проехал морем до Одессы и остановился погостить у Милославского, который в то время там антрепренерствовал.

Он принял меня очень радушно, подробно знакомил меня с положением его театральных дел и, кажется, искренно признавался, что «игривость» его натуры много повредила ему в достижении обеспеченной старости.

— Как и где я окончу свое существование, и представить себе не могу. Что значит моя долгая закулисная деятельность в провинции? Ничего. Столичному актеру после смерти хотя итог подводят, а нашему брату так в безвестности пропадать и придется. Вы не можете понять этого мучительного чувства. Что может быть ужаснее забвения для человека, пользовавшегося когда-то успехом, обращавшего на себя внимание толпы, слышавшего по своему адресу громы аплодисментов, царившего в мире искусства и сознававшего в себе силу и мощь, которые заставляли народ преклоняться пред твоим талантом и завидовать твоему дарованию… Я не хочу дожить до старости, не хочу жить воспоминаниями и терзаться в бесплодных поползновениях восстановить в памяти современников свое имя. Это будет похоже на нищенство, на нахальное требование подаяния…