Александр Нильский - Закулисная хроника. 1856 — 1894

— Наконец-то! — сказал Николай Карлович. — Долго же этот счастливый билет никому у тебя не доставался.

— Да с вы счастливчик…

— Да еще какой! Вот погоди, все лучшие вещи я у тебя отберу.

Захватил «счастливец» вазы и отправился домой. Не успел он отойти от лотерейной лавки и десяти сажен, как нагоняет его торговец и говорит:

— Г. Милославский, мне не жаль ваз, но скажите, пожалуйста, как вы их выиграли?

— Очень просто: заплатил вам двугривенный, полез в колесо и вытащил из него десятый нумер.

— Не может этого быть?

— Почему?

— Потому что, признаюсь вал откровенно, этого нумера у меня в колесе не было.

— Откровенность за откровенность! Так уж и быть, тоже признаюсь: этот нумер я сам сделал.

— Но ведь это подлость!

— А е твоей-то стороны разве не подлость выставить на соблазн хорошие вещи и не пустить их в лотерею?!

— Я про лих случайно забыл.

— Ну, а я тебе умышленно о них напомнил.

Милославский был очень остроумен. В особенности же неистощим он был на сцене, где вел себя совершенно запросто, по-домашнему. В известной мелодраме «Графиня Клара д'Обервиль» он постоянно играл героя Жоржа Морица. Во время его гастролей, кажется в Саратове, роль доктора Жереро поручили одному из маленьких, неопытных актеров. В пятом акте Жоржу-Милославскому объявляют о приходе доктора. По ремарке он идет к нему на встречу и, при выходе того на сцену, произносит:

— Вы удивлены, добрый мой доктор, что видите меня па ногах? и т. д.

Милославский же выдумал игру на паузах. Встречает он доктора в глубине сцены, схватывает его за руки и дружески пожимает их.

Неопытный актер с чего-то оробел. Ему показалось, что Николай Карлович не знает роли и не слышит суфлера. Он преисполнился храбрости и, чтобы скрасить мнимо-неловкую паузу, брякнул невпопад:

— Здравствуйте, доктор!

Милославский ухмыльнулся. Потом спокойно вывел его на аван-сцену и спросил:

— Вы практикуете где? Не в лечебнице для душевнобольных?

Актер растерялся окончательно. Милославский же продолжал, разглядывая в упор застенчивого доктора:

— Вы сказали мне: «здравствуйте, доктор!», а ведь по афише-то вы сами доктор и есть, а я Жорж Мориц, ваш пациент… Однако, приступим к разговору по пьесе, — закончил Николай Карлович и тотчас же вошел в роль словами: «вы удивлены, добрый мой доктор», и т. д.

Во время этой импровизированной сцены публика хохотала до истерики и после того не могла равнодушно взглянуть на несчастного доктора Жереро. Каждое его появление возбуждало в зрительном зале неудержимый смех, В том же акте, в самом патетическом месте, когда Жорж умирает, выходит опять на сцену доктор. Публика, до его появления чуть не рыдавшая над трогательным положении героя, вдруг начинает проявлять веселость, и вскоре стал слышаться довольно откровенный хохот.

Милославский взглянул на сконфуженного доктора и подозвал его к себе. Тот послушно подошел.

— Милый доктор! торжественно сказал ему Николай Карлович, не выходя из тона своей роли. — Я знаю ваше доброе сердце. Я знаю, что вы не откажете просьбе умирающего человека. Не правда ли? Ведь да?

— Да, да, — поспешил согласиться доктор, недоумевающе смотря на Милославского.

— Уйдите вон… Оставьте меня умереть спокойно!..

Нечего и прибавлять, что весь театр разразился долго несмолкавшим смехом, а несчастный актер удалился за кулисы, потому что дальнейшее его пребывание на сцене уже внушало опасность. Очень легко могло случиться, что спектакль не окончился бы, благодаря демонстративной веселости зрителей.

В подтверждение его «простоты отношений» на сцене можно привести еще такой анекдот, имевший место опять таки у приснопамятного Федора Константиновича Смолькова. Милославский часто жаловался ему, что слишком холодно в театре и в уборных. Смольков, соблюдавший экономию на дровах, всегда отвечал Николаю Карловичу, что «вот соберется публика — будет тепло».

Однажды в день представления «Горе от ума» Милославский категорически заявляет антрепренеру, что если театр к вечеру не будет согрет, то он не будет играть.

— А неустойка-то? — тотчас же нашелся ответом Федор Константинович.

— Плевать мне на неустойку! Многие уж с меня ее взыскивали, да никому еще ни копейки получить не приходилось…

Наступает вечер. Верный своим экономическим расчетам, Смольков театра, все-таки, не отопил.

— Ну, я его проучу, — сказал Милославский и в третьем акте, во время бала у Фамусова, вышел на сцену в енотовой шубе и в большой бобровой шапке.

— По окончании акта, вбегает к нему в уборную Смольков и кричит:

— Что же вы делаете? Публика ропщет-с… это неуважение к ней… Так-с нельзя…

— А театра не отапливать можно? На это публика не ропщет…

— Про это нет речи, а вас бранят… Так нельзя-с… совершенно нельзя-с…

— Почему нельзя? Неправда, все можно. На свете ничего нет невозможного. Вон Енох на небо живым был взят…

— То Енох.

— А я Милославский.

— Ну, а все-таки в шубе на бал не являются…

— Смотря по тому, где бал. Если у вас в театре, то нужда заставит даже и валенки надевать…

Милославский встретился в каком-то городе с знаменитым трагиком Николаем Хрисанфовичем Рыбаковым, который при нем играл трагедию «Заколдованный дом», а Милославский сидел в зрительном зале и созерцал товарища в одной из любимых своих ролей. По окончании спектакля, Николай Карлович вошел в уборную Рыбакова, и между ними завязалась следующая беседа.

— Ну, как я сегодня играл? — осведомился трагик, не спеша разгримировываясь.

— Очень хорошо, придраться не к чему… Только вот разве одно…

— Что такое?

— К чему ты, играя Людовика XI, бороду-то нацепил?

— А что ж за беда?

— Людовик XI бороды никогда не носил.

— А ты его видел?

— Я-то его не видал, конечно, но это, тем не менее, верно, что он был безбородым.

— А почему ты это знаешь?

— По истории это известно; кроме того, сохраняются его портреты…

— По истории? Так вот я тебе что на это скажу: может быть, этого самого Людовика-то и вовсе не было.

— А если не было Людовика, то следовательно не было и бороды его, — шутя заметил Милославский. — А если не было бороды, то с какой стати ты ее теперь привязываешь?

Рыбаков сразу не сообразил насмешливости товарища и пресерьезно ответил:

— А и в самом деле, как это я сразу не догадался!

Во времена существования знаменитого московского артистического кружка, как-то сижу я с Николаем Карловичем в ресторане и обедаю. К нашему столу подходит юркий молодой человек и развязно начинает с Милославским разговор.