Александр Нильский - Закулисная хроника

Однажды в день представления «Горе от ума» Милославский категорически заявляет антрепренеру, что если театр к вечеру не будет согрет, то он не будет играть.

— А неустойка-то? — тотчас же нашелся ответом Федор Константинович.

— Плевать мне на неустойку! Многие уж с меня ее взыскивали, да никому еще ни копейки получить не приходилось…

Наступает вечер. Верный своим экономическим расчетам, Смольков театра, все-таки, не отопил.

— Ну, я его проучу, — сказал Милославский и в третьем акте, во время бала у Фамусова, вышел на сцену в енотовой шубе и в большой бобровой шапке.

— По окончании акта, вбегает к нему в уборную Смольков и кричит:

— Что же вы делаете? Публика ропщет-с… это неуважение к ней… Так-с нельзя…

— А театра не отапливать можно? На это публика не ропщет…

— Про это нет речи, а вас бранят… Так нельзя-с… совершенно нельзя-с…

— Почему нельзя? Неправда, все можно. На свете ничего нет невозможного. Вон Енох на небо живым был взят…

— То Енох.

— А я Милославский.

— Ну, а все-таки в шубе на бал не являются…

— Смотря по тому, где бал. Если у вас в театре, то нужда заставит даже и валенки надевать…

Милославский встретился в каком-то городе с знаменитым трагиком Николаем Хрисанфовичем Рыбаковым, который при нем играл трагедию «Заколдованный дом», а Милославский сидел в зрительном зале и созерцал товарища в одной из любимых своих ролей. По окончании спектакля, Николай Карлович вошел в уборную Рыбакова, и между ними завязалась следующая беседа.

— Ну, как я сегодня играл? — осведомился трагик, не спеша разгримировываясь.

— Очень хорошо, придраться не к чему… Только вот разве одно…

— Что такое?

— К чему ты, играя Людовика XI, бороду-то нацепил?

— А что ж за беда?

— Людовик XI бороды никогда не носил.

— А ты его видел?

— Я-то его не видал, конечно, но это, тем не менее, верно, что он был безбородым.

— А почему ты это знаешь?

— По истории это известно; кроме того, сохраняются его портреты…

— По истории? Так вот я тебе что на это скажу: может быть, этого самого Людовика-то и вовсе не было.

— А если не было Людовика, то следовательно не было и бороды его, — шутя заметил Милославский. — А если не было бороды, то с какой стати ты ее теперь привязываешь?

Рыбаков сразу не сообразил насмешливости товарища и пресерьезно ответил:

— А и в самом деле, как это я сразу не догадался!

Во времена существования знаменитого московского артистического кружка, как-то сижу я с Николаем Карловичем в ресторане и обедаю. К нашему столу подходит юркий молодой человек и развязно начинает с Милославским разговор.

— Вы г. Милославский?

— Угадали.

— Я имею к вам дело.

— Какое?

— Не хотите ли иметь хороший заработок?

— Отчего не хотеть! — хочу.

— Сыграйте несколько спектаклей в нашем артистическом кружке.

— Могу, но, должен предупредить, я дешево не беру…

— О, вы вполне будете удовлетворены, но, разумеется, на столько, на сколько вы понравитесь публике.

— Что вы хотите сказать этим?

— Я хочу сказать, что наши условия чрезвычайно симпатичны: вы сыграете без вознаграждения семь спектаклей, а восьмой будет вашим бенефисом.

— Увы! Мои условия еще симпатичнее: после каждого спектакля, сыгранного мною даром, должен быть дан мне бенефис. Так оно правильным чередом и пойдет: гастроль — бенефис, гастроль — бенефис, гастроль — бенефис…

— Нет, такие условия невозможны!

— А вы думаете, что ваши возможны? Прощайте!

Так и не состоялись его гастроли в артистическом кружке.

По возвращении из Парижа, где Милославский подвизался в русской труппе, вывезенной из России Т., Николай Карлович рассказывал:

— Ужасные были дела. Актеры и в особенности актрисы чувствовали себя очень нехорошо. Полнейшая безденежность действовала на всех удручающим образом, хотя, впрочем, про себя я этого сказать не могу. Мне было довольно весело и жил я очень недурно, благодаря уменью заводить хорошие знакомства… Актеры и сам г. Т. выдумали ставить «Русскую свадьбу», но она парижан не интересовала. Так ни с чем и уехали на родину, а все потому, что не слушали меня. Я советовал им играть «Парижских нищих», а они не хотели. Между тем пьеса к их положению была очень подходящая…

Как-то в Харькове Милославский вместе с Виноградовым играл «Свадьбу Кречинского». Первый считал своею лучшею ролью — роль Кречинского, второй имел большой успех в роли Расплюева. Виноградов, будучи по природе комиком-буфф, имел склонность к фарсу и часто, ради пущего комизма, уснащал пьесы собственным остроумием и переиначивал слова автора. На этот раз он тоже не воздержался и в последнем акте на репетиции сказал свой монолог так:

— Я, исполнивши ваше поручение, завернул в Троицкий. Сел, подперся на диване в говорю: «давай ухи, расстегаев, поросенка… говорю два…»

Но тут его перебил Николай Карлович:

— Зачем вы говорите: «два поросенка». Этого в пьесе нет…

— Пожалуйста, не учите! — обиделся Виноградов. — Я знаю, как нужно мне говорить! Я всегда так эту роль играю…

— Ах, вы всегда так играете? Превосходно! Продолжайте…

Виноградов повторил:

— … Сел, подперся на диване и говорю: «давай ухи, расстегаев, поросенка… говорю… два…»

Милославский на это отвечает ему в тон:

— Какая же ты свинья, Расплюев! Все-то ты врешь! Не мог ты спросить двух поросят потому что в пьесе всего один.

— Позвольте-с?! — накинулся на него Виноградов. — Зачем вы это прибавляете?

— Затем же, вероятно, зачем и вы.

— Но ведь этого в вашей роли нет?

— Пожалуйста, не учите! Я знаю, как нужно мне говорить! Я всегда так эту роль играю…

— С какой стати вы передразниваете меня? Это нехорошо.

— Точно так же, как несправедливо то, что вы позволяете себе «врать», а на меня за это же претендуете… Лучше всего давайте-ка говорить, что у автора, в противном случае мы будем играть комедию не Сухово-Кобылина, а Милославского и Виноградова.

В конце концов последний согласился отрешиться от фарса в этой пьесе и играл без всяких прибавлений. Это было не похоже на Милославского, однако он выдержал менторскую роль и не допустил в любимой пьесе никаких изменений.

Милославского я знал с малолетства. Еще во времена директорства моего отца в калужском театре, Николай Карлович актерствовал и занимал видное положение в калужской труппе, имевшей таких видных и известных покровителей, как супругу губернатора А. О. Смирнову, уважаемую первейшими литераторами за свою образованность и выдающийся ум. Милославский был большим приятелем моего отца и почти проживал у нас в доме. Тогда я был совершенным ребенком и воспоминаний о нем в ту пору его жизни никаких не сохранил, хотя и в то раннее время он уже заявлял себя «ловким», «изворотливым», и «умелым».