Александр Нильский - Закулисная хроника

— Как что? Разве не видите? Это часы!

— Часы? А какие часы? Золотые?

— Нет… серебряные.

— Значит вы меня обманули, ограбили… Они ровно ничего не стоят, грош им цена… Давайте назад мои сто целковых…

— Да я ваши деньги уже извел без остатка…

— Извел?! Ах, вы губитель!

— Да вы, добрейший Федор Константинович, о чем убиваетесь-то? Что вас тревожит?

— Ну, не азиат ли вы? Заложили их мне за сто целковых, а им, оказывается, никакой цены нет.

— Это правда: они бесценны.

— Да вы еще никак и смеетесь?!

— Говорю совершенно серьезно. Часы эти для меня страшно дороги, это единственная память о моем покойном деде… Вы спрячьте их подальше и относитесь к ним с таким же почтением, как я…

— Но ведь вы меня обманули?

— Нисколько. Их драгоценность я вам уже пояснил, и вы должны понять, что действительно эти часы необыкновенные…

В конце концов, разумеется, Смольков так ни с чем и остался. Милославский уехал из Нижнего и вскоре забыл про свой «драгоценный» залог… Про эту проделку Николая Карловича говорили двояко: одни уверяли, что он собственноручно подправил на почтовой повестке цифру 20 на 200, дригие — сообщали, что этот заем у нижегородского антрепренера им был предусмотрен заранее, и он послал в Нижний дрянненькие часишки самому себе, оценив их чуть не в пятьдесят раз более их настоящей стоимости.

Ловкость, сообразительность и находчивость Николая Карловича очень рельефно выразились в Самаре «па кумысе», где одно время проживал чуть ли не для поправления здоровья, а, может быть, и просто для отдыха. «На кумысе» существовала лотерейная лавочка, уставленная различными, очень дорогими и очень дешевыми вещами, с привешенными к ним нумерами. Все они разыгрывались, и ни одна из них не продавалась. Торговля билетами постоянно была бойкая, однако ни одному пробовавшему счастье не удавалось никогда выиграть ничего цепного. По какому-то секрету изобретателя лучшие предметы оставались все время неприкосновенными и ни один из них не выпадал ни на чью долю. Милославскому приглянулись две роскошные вазы, и он стал на них засматриваться. Несколько раз сам брал билеты, следил за другими бравшими и крайне удивлялся, что заинтересовавшие его вазы никому не достаются. В конце концов он понял мошенничество торговца и задумал его перехитрить, решившись выиграть прельстившие его вещи во что бы то ни стало. Заметил он нумер, красовавшийся на них, сделал собственноручно лотерейный билет и явился в лавочку в то время, когда в ней толпилось много публики. Дождавшись своей очереди, полез он в колесо и к общему изумлению достает номер ваз. Торговец сперва смутился, потому что лучших-то номеров в колесо у него не было положено, но потом поспешил оправиться и выдал Милославскому выигрыш.

— Наконец-то! — сказал Николай Карлович. — Долго же этот счастливый билет никому у тебя не доставался.

— Да с вы счастливчик…

— Да еще какой! Вот погоди, все лучшие вещи я у тебя отберу.

Захватил «счастливец» вазы и отправился домой. Не успел он отойти от лотерейной лавки и десяти сажен, как нагоняет его торговец и говорит:

— Г. Милославский, мне не жаль ваз, но скажите, пожалуйста, как вы их выиграли?

— Очень просто: заплатил вам двугривенный, полез в колесо и вытащил из него десятый нумер.

— Не может этого быть?

— Почему?

— Потому что, признаюсь вал откровенно, этого нумера у меня в колесе не было.

— Откровенность за откровенность! Так уж и быть, тоже признаюсь: этот нумер я сам сделал.

— Но ведь это подлость!

— А е твоей-то стороны разве не подлость выставить на соблазн хорошие вещи и не пустить их в лотерею?!

— Я про лих случайно забыл.

— Ну, а я тебе умышленно о них напомнил.

Милославский был очень остроумен. В особенности же неистощим он был на сцене, где вел себя совершенно запросто, по-домашнему. В известной мелодраме «Графиня Клара д'Обервиль» он постоянно играл героя Жоржа Морица. Во время его гастролей, кажется в Саратове, роль доктора Жереро поручили одному из маленьких, неопытных актеров. В пятом акте Жоржу-Милославскому объявляют о приходе доктора. По ремарке он идет к нему на встречу и, при выходе того на сцену, произносит:

— Вы удивлены, добрый мой доктор, что видите меня па ногах? и т. д.

Милославский же выдумал игру на паузах. Встречает он доктора в глубине сцены, схватывает его за руки и дружески пожимает их.

Неопытный актер с чего-то оробел. Ему показалось, что Николай Карлович не знает роли и не слышит суфлера. Он преисполнился храбрости и, чтобы скрасить мнимо-неловкую паузу, брякнул невпопад:

— Здравствуйте, доктор!

Милославский ухмыльнулся. Потом спокойно вывел его на аван-сцену и спросил:

— Вы практикуете где? Не в лечебнице для душевнобольных?

Актер растерялся окончательно. Милославский же продолжал, разглядывая в упор застенчивого доктора:

— Вы сказали мне: «здравствуйте, доктор!», а ведь по афише-то вы сами доктор и есть, а я Жорж Мориц, ваш пациент… Однако, приступим к разговору по пьесе, — закончил Николай Карлович и тотчас же вошел в роль словами: «вы удивлены, добрый мой доктор», и т. д.

Во время этой импровизированной сцены публика хохотала до истерики и после того не могла равнодушно взглянуть на несчастного доктора Жереро. Каждое его появление возбуждало в зрительном зале неудержимый смех, В том же акте, в самом патетическом месте, когда Жорж умирает, выходит опять на сцену доктор. Публика, до его появления чуть не рыдавшая над трогательным положении героя, вдруг начинает проявлять веселость, и вскоре стал слышаться довольно откровенный хохот.

Милославский взглянул на сконфуженного доктора и подозвал его к себе. Тот послушно подошел.

— Милый доктор! торжественно сказал ему Николай Карлович, не выходя из тона своей роли. — Я знаю ваше доброе сердце. Я знаю, что вы не откажете просьбе умирающего человека. Не правда ли? Ведь да?

— Да, да, — поспешил согласиться доктор, недоумевающе смотря на Милославского.

— Уйдите вон… Оставьте меня умереть спокойно!..

Нечего и прибавлять, что весь театр разразился долго несмолкавшим смехом, а несчастный актер удалился за кулисы, потому что дальнейшее его пребывание на сцене уже внушало опасность. Очень легко могло случиться, что спектакль не окончился бы, благодаря демонстративной веселости зрителей.

В подтверждение его «простоты отношений» на сцене можно привести еще такой анекдот, имевший место опять таки у приснопамятного Федора Константиновича Смолькова. Милославский часто жаловался ему, что слишком холодно в театре и в уборных. Смольков, соблюдавший экономию на дровах, всегда отвечал Николаю Карловичу, что «вот соберется публика — будет тепло».