Ник Барон - Полковник Ф.Дж. Вудс и британская интервенция на севере России в 1918-1919 гг.: история и мемуары

Нельзя рассматривать как доказательство протофашизма Вудса ни его выпады против «старой банды» во время парламентских кампаний, ни его любовь к шествиям при свете факелов. Фраза о «старой банде», возникшая в парламентских спорах в середине XVII в., в XX в. вошла в повседневный политический обиход, обозначая противопоставление молодой энергичности и деловой эффективности консервативной апатии[440]. То, что Вудс раз за разом обращался к этому выражению, указывает скорее на нехватку интеллектуальной оригинальности и риторической изобретательности, чем на какую-либо определенную политическую позицию.

Как уже предполагалось выше, Джойс, скорее всего, впервые обратился к Вудсу в 1931 г., надеясь на помощь в поисках работы, и поддерживал с полковником тесные отношения лишь до тех пор, пока тот мог быть ему полезен. Как писал один из биографов Джойса, «за исключением тесного круга приближенных к нему лиц, Джойс менял товарищей как перчатки. Он, по-видимому, принадлежал к тому типу личностей, которые встречают людей, используют их, ссорятся с ними и бросают»[441]. Учитывая склонность Джойса к фантазированию и самовозвеличиванию, он, скорее всего, хвастался, когда писал Льюису о том, что они с полковником «старые друзья», чтобы поднять свой авторитет в глазах ученика. Льюис, вероятно, распознал обман, когда встретился с ними в том же году. Тот факт, что Вудс предложил Льюису полноценную работу в марте 1933 г., когда тот уже несколько месяцев редактировал газету Британского союза фашистов, предполагает, что Вудс к этому времени не поддерживал тесных или постоянных контактов ни с одним из этих молодых людей.

Это не исключает возможности, что Джойс мог действительно нанести Вудсу один или несколько визитов в Лонг Крендоне во второй половине десятилетия — возможно, по дороге из Лондона на митинги в Оксфорде или Бирмингеме. Учитывая скандальную известность Джойса как подстрекателя, которую он приобрел еще до войны, его визит или непродолжительное пребывание могло вызвать у местного населения излишне пристальный интерес и дать почву для слухов в значительно большей степени, чем в действительности заслуживало это событие, тем более учитывая особое место лорда Хау-Хау в деревенской памяти.

Тот факт, что фашизм привлекал многих людей, принадлежащих к «типу» и социальному окружению Вудса, еще ничего не говорит о его собственных политических взглядах. В дальнейшем в одном частном разговоре он как-то обрушился на самодовольное позирование Мосли[442]. То, что мы знаем о характере и ценностях Вудса, позволяет предположить, что он критиковал лидера фашистов с умеренных, а не с экстремистских позиций. В конце концов, большинство консерваторов не соглашались с Бомонтом и считали, что Британский союз фашистов — это отвратительная, смехотворная и неуместная организация. Эта неприязнь особенно выросла с середины 1934 г., когда (отчасти под влиянием Джойса) риторика британских фашистов стала более одержимой евреями — темой, которая в то время оскорбляла немногих, но энтузиазм вызывала у единиц. Мы уже сталкивались с сухим и слегка сардоническим юмором Вудса (который заметен и в его «Карельском дневнике») и можем предположить, что он, должно быть, отдавал должное Родерику Споуду, персонажу писателя П. Дж. Вудхауса, Восьмому эрлу Сидкапа, «диктатору-любителю» и лидеру «чернопорточников» («к тому времени, как Споуд основал свою ассоциацию, рубашек уже не осталось»[443]), которые приветствовали его: «Хайль, Споуд!»[444]. Также трудно представить, чтобы Вудс мог с уважением относиться к такому «помпезному, самодовольному маленькому созданию» как Уильям Джойс (как описывал его доклад британской контрразведки МИ-5)[445].

Протофашистские идеи не всегда приводили к фашизму. Опыт, который получил Крозье в Ирландии, и его последующая ожесточенная борьба с британскими политиками и бюрократами ради восстановления своего честного имени и получения пенсии заставили его поставить под сомнение принимаемые на веру преимущества современности, культуры и прогресса. «Демократия, — писал Крозье в 1932 г. — если судить о ней по черно-рыжей авантюре, потерпела неудачу, после того как миллион демократов пожертвовали самым дорогим, что у них было, ради спасения Англии»[446]. Диагноз, который он ставил современному обществу и политике, заключался во фразе: «Серьезная болезнь требует серьезных лекарств». Выше уже цитировался его призыв к «сверхчеловеку» с «хваткой Муссолини»[447]. Однако Крозье выбрал путь воинствующего пацифиста и был одним из основных покровителей Союза сторонников мира до своей преждевременной смерти в августе 1937 г. «Его воинственный дух, — писали в одном из некрологов, — был настолько естественен для его характера, что он скорее перенесся, чем трансформировался, в сферу, где он пытался донести до всех свою убежденность в бесполезности войны даже ради самозащиты»[448].

Пацифизм был антитезой прославления насилия, исповедуемого фашистами. В 1932 г. Крозье был среди трехсот человек, которые хотели добровольно записаться в Союз Лиги Наций[449], чтобы в случае будущей войны встать без оружия между армиями, поскольку они верили, что подобный поступок заставит противоборствующие стороны опустить оружие[450]. Незадолго до смерти Крозье опубликовал агрессивно покаянные мемуары под названием «Люди, которых я убил». В его другом некрологе писали, что эту книгу «лучше забыть» за ее «дурной вкус», выражающийся в красочном изображении пьяной, ничем не сдерживаемой животной сущности людей во время сражения[451]. Было бы интересно поразмышлять, какой могла быть реакция Крозье на приближающуюся войну два года спустя, когда многие активисты Союза Лиги Наций, включая ее председателя Стюарта Морриса, вступили в «Звено» — скорее всего, не подозревая об истинной природе и целях этой организации[452]. Разумеется, нельзя провести прямую связь между происхождением, опытом, социальной идентичностью и индивидуальными склонностями человека, с одной стороны, и его этическими ценностями, политическими убеждениями и членством в той или иной партии — с другой.

Что важнее, нам не удалось найти сохранившихся свидетельств, которые подтвердили бы связь Вудса с какой-либо фашистской или радикальной организацией. Если бы он играл в подобной группе активную роль, его имя, скорее всего, неожиданно обнаружилось бы в том или ином источнике, доступном исследователям и просмотренном во время написания данной работы[453]. Не принесли результатов и запросы о Филиппе Вудсе и Веронике Куэстед, посланные ряду историков, специализирующихся в британском фашизме[454].