Николай Крылов - Сталинградский рубеж

Людникова расспрашивали о разных подробностях трудных недель, проведенных в жесткой блокаде на плацдарме-"островке". А он охотнее всего рассказывал о своих бойцах.

С сердечной теплотой говорил Иван Ильич о старом солдате, участнике Царицынской обороны в гражданскую войну, которого называл "дядя Карпов", мудром наставнике молодых, необстрелянных, с отцовской горечью - о погибшем несколько дней назад сержанте из дивизионной разведки, исключительно хладнокровном и находчивом, неоднократно проникавшем в занятые немцами цеха "Баррикад", доставлявшем и "языков", и точнейшие сведения о расположении неприятельских огневых точек.

Фамилию разведчика я тогда не запомнил, но потом легко выяснил: в дивизии его не забыли. Это был Николай Петухов, москвич девятнадцати лет. Знаю, что начальник штадива подполковник Шуба хранил и после Сталинграда его аккуратные чертежики - графические отчеты об увиденном в разведке.

Перед тем как отпустить Людникова, командарм спросил, нет ли у него личных просьб к Военному совету. Таких вопросов в Сталинграде раньше не задавали, но время пошло уже другое, да и Людников как-никак провел полтора месяца в условиях совершенно особых.

Иван Ильич не растерялся и попросил разрешить ему сходить по ледовой дорожке на левый берег - попариться в настоящей бане. Чуйков, переглянувшись со мною, дал "добро". Теперь можно было позволить и это, благо за комдива оставался испытанный начальник штаба подполковник Шуба.

Два-три дня спустя 138-й дивизии была дана возможность чуть-чуть передохнуть, привести себя в порядок. В дальнейшем, приняв небольшое пополнение, она действовала уже на другом участке заводского района.

* * *

После Сталинградской победы полковник Людников стал генералом, ему вверили корпус, затем и армию. Когда он командовал 39-й армией, а я - 5-й, мы были соседями по фронту в Белоруссии, под Кенигсбергом, в Маньчжурии... Однако вспоминается мне Иван Ильич больше всего по Сталинграду. Наверное, потому, что, сколько ни пришлось пережить и испытать всякого потом, в обстановку столь тяжелую и сложную мы все-таки уже не попадали, а она-то и выявляла главное в человеке.

Я рассказывал, как вводились в бой прибывшие в Сталинград дивизии почти всегда с ходу, прямо с переправы. Редко бывала возможность задержать нового комдива в штабе армии дольше, чем необходимо для постановки ближайшей боевой задачи. То персональное знакомство, с которого обычно все начинается, откладывалось до лучших времен. Но знакомили с командиром, давали о нем представление с первого же часа его практические действия.

Личное дело приходило иногда много времени спустя, да и раскрывать его уже никто не спешил: командира знали и так. А когда раскрывали, биография человека, события прошлой его службы представали как бы в свете того, что он уже успел сделать здесь. И нередко помогали понять - как смог сделать.

У большинства командиров соединний 62-й армии были яркие, запоминающиеся биографии. Вместе взятые, они заставляли думать о том, как богат наш народ дарованиями, в том числе военными, о богатырских его силах, раскованных Великим Октябрем. В этих командирских биографиях отражался путь, пройденный всей Страной Советов.

Людников, сын азовского портового грузчика, нанявшийся одиннадцатилетним мальчонкой на шахту, был прирожденным военным по натуре. И сама революция указала ему его призвание. В пятнадцать лет он стал красногвардейцем, а затем бойцом регулярной Красной Армии. "С этого, говорил Иван Ильич, - и началась моя родная военная жизнь". Он был кавалеристом, моряком Азовской флотилии, пулеметчиком на тачанке. Мечтал поступить после гражданской войны в артиллерийское училище, но со своими тремя классами сельской школы едва попал в пехотное. Зато окончил его одним из первых по списку. А в Академии имени М. В. Фрунзе зарекомендовал себя так, что его оставляли там преподавателем. Однако Людников предпочел вернуться в строй, и война подтвердила, что именно тут его настоящее место.

У Родимцева, росшего в оренбургской степной глуши, военные способности проявились не так рано. Рассказывая о детстве, он вспоминал, как его вечно ругали за то, что стаптывает слишком много лаптей - далеко было ходить в школу... До самого призыва в армию он был батраком. Только новобранцем увидел в первый раз железную дорогу. А десять лет спустя возвращался Героем Советского Союза из Испании. Еще через три года стал генералом.

"Карьера" стремительная, с крутым взлетом. И в то же время закономерная у нас, отнюдь не исключительная.

Батюк, сверстник Родимцева, в один с ним год начавший срочную службу, почти так же быстро прошел путь от красноармейца до командира дивизии. И комдив он был талантливый, смелый в решениях и действиях. Батюк принадлежал к командирам, особенно глубоко понимавшим специфику городского боя, его природу. Комдив-боец, он в критические дни, случалось, сам водил солдат в контратаку - обстановка оправдывала ц это.

Гурьев, как и Людников, пошел сражаться за Советскую власть с донецкой шахты, принадлежавшей до революции бельгийскому капиталисту. Семнадцатилетний забойщик был одним из тех, про кого потом пели: "Уходили комсомольцы на гражданскую войну..." На двадцать втором году жизни, уже давно кадровый красный командир, он стал коммунистом ленинского призыва.

И остальные - это характерно для них всех - встали в ряды большевиков очень молодыми. Они гордились, что партия посылала их туда, где дело защиты Родины требовало особых усилий, полагалась на них там. Гурьев и Родимцев были в числе коммунистов, направленных (один - из мотострелковой части, другой - из любимой своей конницы) в создававшиеся воздушно-десантные войска. А Соколов, командовавший в Сталинграде 45-й дивизией, в ту пору перешел в военное училище из университета: так было нужно - над страной нависала грозная опасность.

Июнь сорок первого большинство их встретило близ западной границы. Некоторые, в том числе Людников, уже тогда командовали дивизиями, другие, такие, как Батюк, - полками. Их части принимали на себя удары чудовищной силы, редели в неравных боях, вырывались из окружений, спешно переформировывались, чтобы встать насмерть на новых рубежах. Одно то, что выпало им между Доном и Волгой, на подступах к Сталинграду и в самом городе, казалось, должно было до конца исчерпать любые человеческие силы. Но если бы меня спросили, чем определялось после этих тяжелейших боев состояние духа наших комдивов, я бы ответил: жаждой активного боевого действия, неуемным, нетерпеливым стремлением бить врага.

Это отражало общее настроение их подчиненных, всей армии. Командирам дивизия, разумеется, было известно, что такими силами, какие оставались у них, наступательных действий вообще-то не ведут. Но о том, чтобы наступление в Сталинграде обошлось без нас, вряд ли кто мог и помыслить.