Ирина Ободовская - После смерти Пушкина: Неизвестные письма

О каких моральных причинах, так повлиявших на тече­ние болезни Екатерины Николаевны, умалчивает врач, мы не знаем и, вероятно, не узнаем никогда. Требовали ли Дан­тесы от умирающей какого-нибудь документа, связанного с задолженностью брата? Или хотели заставить ее принять католичество? Кто знает. «Она принесла в жертву свою жизнь вполне сознательно, — говорит Метман.— Ни одной жалобы не слетело с ее уст во время агонии».

Что означают эти слова: «принесла в жертву свою жизнь»? Не стоял ли при таких тяжелых родах вопрос о том, что можно было спасти жизнь роженицы, пожертвовав ре­бенком? Если это так, то как же должна была быть несчастна эта женщина, добровольно, сознательно ушедшая из жизни!

Вопрос о переходе Екатерины Николаевны в католиче­ство до сего времени оставался неясным. Живя в семье, чле­ны которой исповедовали католическую веру, она, несо­мненно, подвергалась давлению как мужа и его родных, так и местного духовенства. Л. Метман пишет, что «она оста­лась православной». Еще в Петербурге, когда Нико­лай I дал разрешение Дантесу-Геккерну не принимать перед бракосочетанием с Е. Н. Гончаровой присяги на русское подданство, с него было взято обязательство «не отвлекать будущей жены от православной греко-российской веры». Мы полагаем, что если бы Екатерина Николаевна перешла в католичество, внук ее знал бы об этом, и у него не было бы никаких причин скрывать этот факт, подтверждающий то идиллическое описание отношений супругов Дантесов, ко­торое мы находим в его воспоминаниях. Православное ве­роисповедание было единственной ниточкой, связывавшей Екатерину Николаевну с родиной и семьей, и вряд ли она решилась бы ее порвать...

В 1936 году Л. Гроссман опубликовал некоторые касаю­щиеся Геккернов документы, среди которых приводит пи­сьмо Дантеса от 17 сентября 1847 года к Гагарину. В нем Дантес говорит, что его жена приняла католичество, одна­ко скрывала это, чтобы не огорчать мать. Но письмо это пи­салось члену иезуитского ордена, изменившему своей роди­не и религии, чего, по словам самого же Дантеса, ему не прощали соотечественники. Возможно, Дантесу нужно бы­ло для чего-то заручиться расположением Гагарина, почему он и решил «поддержать» его сообщением, что не он один перешел в католичество. Но приводимое здесь письмо Геккерна подтверждает свидетельство Луи Метмана: Екатери­на Николаевна осталась православной.

О смерти жены Дантес написал Наталье Ивановне. Пи­сьмо это не дошло до нас, сохранилась только маленькая за­писочка к Дмитрию Николаевичу, в которой он просит пе­редать письмо теще, так как не знает ее адреса.

«Сульц (вторая половина октября 1843 г.

Любезный Димитрий, из письма, что я вам посылаю для госпожи вашей матушки, адрес которой мне неизвестен, вы узнаете об ужасном несчастье, которое перевернуло всю мою жизнь; не могу писать, силы мне изменяют, потому что сердце мое разрывается, оно не было подготоалено к тако­му несчастью...

Обнимаю вас.

Ж.»

Как-то не верится ни одному слову в этой коротенькой записке. И ужасное несчастье, «перевернувшее всю его жизнь», не помешало Дантесу сделать витиеватый росчерк вокруг подписи, что, по нашему мнению, не вяжется с выра­жаемыми чувствами. Обратим внимание и на «спокойствие и твердость» Дантеса, о чем пишет Геккерн. Нам кажется, смерть жены не была для него горем — уходил из жизни че­ловек, связывающий его с петербургским прошлым. Трудно поверить также, что он не знал адреса Натальи Ивановны (из писем Натальи Ивановны мы знаем, что он лично писал ей в Ярополец) и тем более Дмитрия Николаевича, как пи­шет в одном из писем Геккерн.

И наконец, последнее имеющееся в нашем распоряже­нии письмо Дантеса:

«Сульц, 22 декабря 1843 г.

Любезный Димитрий, я был чрезвычайно тронут столь дружеским письмом, которое вы мне прислали в связи с кон­чиной моей дорогой Катрин! Вы правильно делаете, что жа­леете меня! Никогда у меня не было такого жестокого и нео­жиданного удара, эта смерть снова перевернула всю мою жизнь, которую ангельский характер вашей прекрасной сест­ры сделал такой спокойной и счастливой. Можно было бы сказать — у нас было какое-то предчувствие, что нам мало вре­мени предстоит прожить вместе; никогда мы не разлучались, во всех моих поездках и путешествиях жена меня сопровождала, у меня не было ни одной тайной мысли от нее, равно и Катрин давала мне возможность всегда читать в ее прекрасной и благородной душе. Наше счастье было слишком пол­ным, оно не могло продолжаться! Бог не захотел оставить до­льше на земле эту примерную мать и супругу. Провидению, неисповедимому в своих повелениях, иногда угодно даровать нам такие избранные существа, чтобы указать, какими долж­ны быть все женщины, а затем оно их берет обратно, чтобы предоставить оплакивать их тем, кто имел счастье их знать.

Благодарю вас также, добрый брат, за письмо, которое вы написали барону Геккерну; из него я имел счастье узнать, что вы горячо принимаете к сердцу интересы детей вашей сестры, и я надеюсь, что вы будете иметь возможность сдер­жать свои обещания, сделанные таким приятным образом. Что касается того, что я выбрал графа Строганова, то я сде­лал это единственно потому, что знал, что он будет вам при­ятен, желая прежде всего не предпринимать никаких ша­гов, которые не могли бы получить вашего согласия.

Посылаю вам письмо к госпоже вашей Матушке; так как я не знаю ее адреса, я попросил бы вас в следующий раз, ког­да вы будете ко мне писать, сообщить его мне, чтобы я мог адресовать ей письма непосредственно. Я рассчитываю час­то писать ей; она всегда была так безупречна в письмах ко мне, что я питаю к ней самую искреннюю привязанность; я буду часто писать ей о внуках и сообщать все подробности об успехах в их воспитании.

Передайте от меня привет Жану, когда будете ему пи­сать, мой сердечный поклон его жене и вашей, а вам — выра­жение моих самых сердечных чувств.

Преданный вам брат Ж.»

«Эта смерть снова перевернула всю мою жизнь», — пишет Дантес. Что он имеет в виду? Петербургские события, в свое время действительно перевернувшие его жизнь? Все эти нарочитые иезуитские сентенции о прекрасной женщи­не и благородной душе, о провидении, даровавшем ему та­кое избранное существо и затем отнявшее его, — все это, не­сомненно, рассчитано только на то, чтобы разжалобить На­талью Ивановну и Дмитрия Николаевича, так как тут же Дантес добавляет, что счастлив узнать, что они близко при­нимают к сердцу интересы детей Екатерины Николаевны. Дмитрий Николаевич, глубоко опечаленный смертью сест­ры, под первым впечатлением, видимо, обещал помогать племянникам. Дантес упоминает графа Строганова. Очевидно, он просил его защищать интересы его детей перед Гончаровыми, учитывая, что тот в свое время в Петербурге был на его стороне. Но полагаем, что с тех пор многое изме­нилось, и Строганов, в то время бывший опекуном детей Пушкина, к претензии Геккерна отнесся настороженно и вряд ли стал бы ущемлять интересы Гончаровых. Во всяком случае, основание для такого предположения дает письмо Геккерна от 9 февраля 1844 года, приводимое ниже.