Ирина Ободовская - После смерти Пушкина: Неизвестные письма

Карамзины и Вяземские не понимали Пушкина, а не понимая его, не понимали и Наталью Николаевну. Теперь, когда опубликованы письма Пушкиной и ее сестер, написан­ные при жизни поэта, а в данной книге публикуются и их письма после его смерти, неправильные суждения этих «друзей» становятся очевидными.

«В истории трагической гибели Пушкина, — пишет Д. Д. Благой о Наталье Николаевне, — она была не виновни­цей, а жертвой тех дьявольских махинаций, тех адских коз­ней и адских пут, которыми был опутан и сам поэт».

 Нельзя не вспомнить здесь и распространение сплетен о «связи» Пушкина с Александрой Николаевной, о чем мы го­ворили выше. Это тоже шло из гостиной Карамзиных и да­же от В. Ф. Вяземской.

Мы несколько подробнее прокомментировали ту часть венского письма Екатерины Дантес, где она говорит о «мно­гих несчастьях», потому что, к сожалению, и до сих пор не­которые литературоведы находятся в плену устаревших взглядов, основанных на недостоверных материалах.

СМЕРТЬ ЕКАТЕРИНЫ ДАНТЕС

Теперь мы подошли к последнему, самому печальному периоду жизни Екатерины Николаевны. Как мы уже говори­ли, все эти годы она страстно хотела иметь сына, но роди­лись три дочери подряд, и это приводило ее в отчаяние. И Метман, и Арапова свидетельствуют, что несчастная жен­щина, по обету, ходила босиком в местную часовню, где со слезами часами молилась о даровании ей сына. Вероятно, все эти самоистязания и нравственные переживания силь­но подорвали ее здоровье, недаром Арапова говорит: «Разо­чарование в надеждах и ревниво гложущее горе, подтачи­вая организм, преждевременно свели ее в могилу». Четвер­тые роды были, как мы знаем, неудачными, но вот 22 сен­тября 1843 года она, наконец, родила долгожданного сына, стоившего ей жизни.

В своих воспоминаниях Л. Метман говорит, что почти ежедневно о течении болезни Екатерины Николаевны со­общал Геккерну домашний врач Дантесов доктор Вест. В ар­хиве сохранились три письма Геккерна за этот период, ко­торые мы и предлагаем вниманию читателей.

«Вена, 14 октября 1843 г.

Любезный Демитрий.

Вы были уведомлены о тяжелых, мучительных родах ва­шей бедной сестры, нашей славной, доброй Катрин. Она родила здорового мальчика, своего четвертого ребенка. Вследствие этих тяжелых родов Катрин опасно заболела, у нее послеродовая горячка. И хотя ее положение значитель­но лучше вот уже несколько дней, я считаю своим долгом со­общить вам о ее болезни. Жорж не может вам написать, он не знает вашего адреса в России, который всегда надписы­вала жена, а он не хочет у нее спрашивать, чтобы ее не вол­новать.

Врачи пишут мне, что улучшение состояния больной продолжается, но что они не могут ничего предсказать до истечения известного времени. Впрочем, Катрин крепкая женщина, у нее много мужества, моральное ее состояние превосходно, поэтому я очень надеюсь сохранить эту слав­ную, добрую женщину, которая является одновременно и хорошей супругой, и прекрасной матерью.

Я должен вам сказать всю правду, любезный Демитрий, вот что мне пишет откровенно врач: «Причины болезни г-жи де Геккерн следующие...(многоточие в подлиннике) тяжелый конец беременности, трудные роды, моральные причины, о которых я не должен распространяться, но которые оказывают огромное влияние на роженицу». А знаете ли вы, что это за моральные при­чины? Это огорчение, которое вы ей причиняете, не сдер­живая ни одного обязательства, взятого вами в отношении ее. Пожалуйста, милостивый государь, напишите ей хоро­шее письмо и успокойте ее в отношении будущности ее се­мейства, постарайтесь, на конец этого года вы уже должны ей 20 тысяч рублей. Будьте добрым братом и не оставляйте мать, которая является вашей сестрой и имеет четырех де­тей.

Как только у меня будут хорошие вести, я немедленно вам об этом сообщу. Примите, прошу вас, уверение в моей искренней преданности.

Б. де Геккерн.

Спокойствие и твердость Жоржа достойны удивления, хотя у него очень тяжело на сердце».

«Вена, 18 октября 1843 г.

Милостивый государь.

С тех пор, как я вам писал, я получил несколько писем о нашей дорогой больной; было и хорошее и очень плохое со­стояние, но в общем я сейчас более спокоен. Вчера вести были плохие, а сегодня значительно лучше. Она переносит ужасные боли с ангельским терпением и мужеством; среди самых ужасных страданий именно она утешает окружаю­щих. Дети здоровы, мальчик большой и крепкий.

Заверяю вас, что я продолжаю выполнять свой долг в от­ношении вашей сестры, позвольте мне, любезный Демит­рий, побудить вас выполнить ваш. Примите еще раз увере­ние в моих искренних чувствах.

Б. де Геккерн».

«Вена, 21 октября 1843 г.

Милостивый государь.

Два моих предыдущих письма уведомили вас о плохом положении нашей горячо любимой Катрин. С тех пор пись­ма, которые я получил, имели только одну цель: подгото­вить меня к ужасному несчастью, поразившему нас, — мой бедный славный Жорж лишился супруги, а у его несчастных детей нет больше матери. Наша добрая, святая Катрин угас­ла утром в воскресенье около 10 часов без страданий, на ру­ках у мужа. Это ужасное несчастье постигло нас 15 октября. Я могу сказать, что смерть этой обожаемой женщины явля­ется всеобщей скорбью. Она получила необходимую по­мощь, которую наша церковь могла оказать ее вероиспове­данию. Впрочем, жить так, как она жила, это гарантия бла­женства. Она, эта благородная женщина, простила всех, кто мог ее обидеть, и в свою очередь попросила у них прощения перед смертью. Наш долг — безропотно покориться неиспо­ведимым повелениям провидения!!

Жорж не в состоянии мне писать, но он обещает быть столь же сильным, как и его горе. Он поручает мне выпол­нить печальные обязанности, что я и делаю, посылая вам это письмо. Да будет воля Божия, да благоволит он сжалить­ся над четверыми бедными сиротами.

Б. де Геккерн».

Лицемерие, черствость этого человека, стремление да­же из предсмертных страданий невестки извлечь материа­льную выгоду просто поразительны! Здесь, как в зеркале, отражена вся низость Геккерна, способного на любую под­лость, как мы это видели и во время петербургских трагиче­ских событий, приведших к убийству Пушкина.

О каких моральных причинах, так повлиявших на тече­ние болезни Екатерины Николаевны, умалчивает врач, мы не знаем и, вероятно, не узнаем никогда. Требовали ли Дан­тесы от умирающей какого-нибудь документа, связанного с задолженностью брата? Или хотели заставить ее принять католичество? Кто знает. «Она принесла в жертву свою жизнь вполне сознательно, — говорит Метман.— Ни одной жалобы не слетело с ее уст во время агонии».