Лора Томпсон - Агата Кристи. Английская тайна

Эта размеренная речь принадлежала миру, являвшемуся полной противоположностью миру сверкающей реки и белой лошади. Но несмотря ни на что, и он обладал своей особой красотой. Агата никогда не повторяла ничего из услышанного, сколь бы интересным оно ни было, и в этом она совершенно не походила на «остальных членов семьи, которые — все без исключения — были говорунами-экстравертами».[28] Она же, напротив, ко всему прислушивалась, все впитывала, даже не понимая — быть может, чего-то она так никогда до конца и не поняла, — но позволяя всему оседать у нее в голове, образуя некий рисунок.

И наставал момент, когда мисс Марпл, сидевшая в детстве со своей тетушкой Хелен в магазине «Арми энд нейви», сама превращалась в вариацию этой тетушки: мудрую, сострадательную, твердо привязанную к реальности. Это не Агата, Агата не была привязана к реальности. Как большинство писателей, в книгах она представала более сильной личностью, нежели в жизни. Но она постоянно испытывала потребность воссоздавать женщин своего детства, утверждая сохраненную с младых ногтей веру в их всеведение. Мисс Марпл — наиболее характерный пример, но есть и другие: мисс Персхаус из «Загадки Ситтафорда» («Ненавижу слюнтяек!») или мисс Пибоди из «Немого свидетеля» («Не тот тип молодого человека, о котором я могла бы мечтать, когда была юной девушкой. Что ж, Терезе виднее. Она экспериментирует — я буду наготове»)… А также леди Лора Уистабл из романа «Дочь есть дочь» (написанного под псевдонимом Вестмакотт), которая представляет собой не столько персонаж, сколько великолепный рупор идей. Истинная причина ее присутствия в романе состоит в том, что Агата получает от нее удовольствие. «Я старомодна, — говорит дама, попыхивая сигарой. — Я предпочитаю, чтобы мужчина знал себя и верил в Бога»; «На самом деле никто не способен разрушить чужую жизнь. Не надо драматизировать и упиваться собственным горем»; «Половина всех несчастий происходит из-за того, что люди прикидываются лучшими и более утонченными, чем они есть на самом деле»; «Чем меньше людей тебя любит, тем меньше тебе придется страдать». Никто, конечно, не изъясняется так, как леди Лора, однако художественная правда в этом образе есть, потому что для Агаты эта женщина реальна. Она подлинный дух женской уверенности в себе, транслирующий мысли своего создателя голосом, потребность слышать который Агата сохранила навсегда.

Агата росла в условиях матриархата. Сила была на женской стороне, которую представляли Клара, Маргарет, умная сестрица Мэдж, Нянюшка и повариха Джейн. У отца и брата Агаты шансов не было. Фредерик не придавал этому ровным счетом никакого значения; Монти, разумеется, придавал.

Агата никогда не была феминисткой, прекрасно знала цену женщинам и считала, что феминизм только девальвирует истинное значение женщины, — это видно из интервью, которое она дала одному итальянскому журналу в 1962 году. Ее спросили: почему так получилось, что женщины сейчас играют более активную роль в общественной жизни? Ответ оказался совсем не тот, какой от нее ожидали услышать: «Вероятно, это произошло из-за того, что женщины по глупости сдали привилегированные позиции, кои завоевали наконец после многих веков развития цивилизации. Примитивные женщины постоянно и тяжело работают. Кажется, мы вознамерились вернуться в прежнее положение добровольно, либо поддавшись на уговоры, и лишить себя радостей досуга и творческого мышления, а также возможности создавать благоприятную атмосферу в доме».[29]

Агата была уверена, что женственность обладает собственной внутренней силой, не имеющей никакого отношения к мужчинам: «Несомненно, мы — привилегированный пол». Однако, как и во многих других вопросах, взгляды ее были переменчивы, сложны и не лишены добросовестных сомнений. В детективном романе «Смерть приходит в конце», действие которого разворачивается в Древнем Египте, она пишет о «насыщенных, разнообразных шумах в кухне»:

«…скрипучий голос старой Изы, решительные интонации Сатипи и приглушенное, но настойчивое контральто Кайт. Хаос женских голосов — болтовня, смех, горестные сетования, брань, восклицания… И вдруг Ренисенб почувствовала, что задыхается в этом шумном женском обществе. Целый дом крикливых вздорных женщин, никогда не закрывающих рта, вечно ссорящихся, занятых вместо дела пустыми разговорами.

И Хей, Хей в лодке, собранный, сосредоточенный на одном — вовремя поразить копьем рыбу».

Женское сообщество в этой книге представлено как некая властная сила: «В конце концов, что такое мужчины? Они необходимы для продолжения рода — вот и все. Сила расы — в женщинах», — говорит Кайт. Но в то же время эта сила ограничена и ограничивает. Есть иное, более трудное счастье — когда женщина может, взрослея, не утрачивать детской непосредственности.

«Ренисенб взяла себе в обычай почти каждый день подниматься наверх к гробнице… Обхватив одно колено руками, она садилась в тени у входа в грот — обитель Хори — и устремляла взор на полосу зеленых полей, туда, где сверкали воды Нила, сначала бледно-голубые, потом в дымке, желтовато-коричневые, а дальше — кремово-розовые».

Во время путешествий на Восток, которые предпринимала со своим вторым мужем, Агата тоже любила созерцать тамошние неземные пейзажи и в эти мгновения обретала желанный, едва ли не тревожащий душу покой — в некотором роде повторение того, что испытывала в детстве, когда предавалась грезам в эшфилдском саду. «Счастливая ты, Ренисенб, — говорит внучке ее старая мудрая бабка Иза. — Ты нашла такое счастье, какое живет у человека в его собственном сердце. Для большинства женщин оно состоит в чем-то малозначительном и будничном… Их счастье складывается из повседневных забот, нанизанных одна на другую словно бусинки на нитку».

Для Клары, женщины, с которой Агата всегда была наиболее близка, счастье означало нечто неуловимое. Она любила свой дом, хотя была слишком неугомонна, чтобы довольствоваться только домом. Она стремилась к творческому самовыражению, обладая, в сущности, весьма скромными способностями (даже вышивки ее были посредственны). Ее духовный мир был сколь глубок, столь и беспокоен, словно она сознавала его значимость, но не совсем понимала, что с ним делать. Она металась от одной религии к другой, то серьезно подумывая об обращении к римско-католической церкви, то флиртуя с унитством, христианской наукой и зороастризмом. Она была счастлива в семье: пусть спокойная джентльменская привязанность Фредерика не всегда соответствовала глубине ее любви, пусть Монти был «трудным» ребенком, зато Мэдж и Агата оказались далеко не заурядными девочками, чьи творческие достижения давали выход и собственным устремлениям Клары. Но самыми тесными узами она была связана с младшей дочерью. В «Неоконченном портрете» Агата признавалась, что унаследовала от матери «опасную силу привязанности». В течение долгого времени Агата и Клара были друг для друга единственным источником беззаветной любви и преданности.