Борис Привалов - Сказ про Игната-хитрого Солдата (c иллюстрациями)

Дурында свернул в лес, а коротышка, помахивая фонарём, двинулся дальше.

Игнат затаился, долго глядел вслед удаляющемуся светлому пятну.

Затихли в лесу могучие шаги Дурынды.

«Куда ж двинулись лиходеи? — задумался Игнат. — Не иначе тут лагерь у них…»

Солдат отвязал сапоги с железного посоха, надел их на ноги, пошевелил пальцами:

— Ну, самоходы, ать-два!

Игнат зашагал в ту сторону, куда скрылся коротышка с фонарём.

Через некоторое время справа от дороги, в лесу, услышал он какой-то неясный шум, голоса.

Осторожно пробираясь сквозь кусты, Игнат вышел на тропу, а она вывела его на большую поляну. На дальнем конце поляны пылали факелы, освещая небольшой шатёр.

Громко ржали лошади, раздавались крики челяди. В отдалении, за стеной деревьев, пылали два больших костра.

— Ого-го! — обрадовался Игнат. — Сон, кажется, в руку: найдётся и мне тут что-нибудь на зубок!

Стараясь всё время быть в густой тени деревьев, он пошёл вокруг поляны, подбираясь к шатру.

Возле шатра на коврах и подушках возлежал большой толстый человек в богатом кафтане и сафьяновых расшитых сапожках. В ногах у него блестело соболье одеяло — чтобы прикрыться в случае тумана.

Но не дорогое убранство удивило Игната: у толстяка на груди полотенцем висела светлая борода.

Она упиралась в толстый круглый живот, который нылезал из кафтана, как тесто из опары.

— Растил барин бороду на посмешище городу, — пробормотал Игнат. — Вот чудеса-то: я таких бород давненько не видывал! А брюхо-то нажевал боярин! За целую роту небось ест и пьёт! Рот до ушей, хоть завязки пришей! Чудно!

На пальцах княжеской руки играли, искрились в неверном свете факелов кольца с камнями-самоцветами.

«Князь Данила! Сельцо — за кольцо! — припомнились Игнату слова бобыля Савелия. — Эх, сковать бы из тех колец цепь, да князя на неё!»

Из-за шатра вышел коротышка-конокрад, поклонился.

— Где был? — спросил князь.

— За охотничками присматривал, князь-отец, — доставая лбом до подушки поклонился коротышка. — Будет завтра дичина, Данила Михайлович, непременно к столу будет.

«Ого, сам Данила Стоеросов! — обрадовался подтверждению своей догадки Игнат. — На ночную прохладу глядя, вылез остудиться! Вот так оказия!»

Рядом с князем валялся на ковре бритый мужчина неопределённых годов не то чтобы толстый, а весь пухлый, будто налитой жиром. Щёчки его набрякли, как воск на свече, которая только-только начала оплывать. Толстые бледные губы болтались — казалось, что он запихал в рот блин, да не мог его проглотить, и края блина так и остались висеть наружу. Когда бритый поднимал свою пухлую руку, чтобы взять ковш с вином, то рука просвечивала розово, сквозилась жирком.

— Наш род, род бояр Голянских, всегда славен был конями, — пришлёпывая при каждом слове губами-блинами, вяло молвил пухлый барин. — Тебе, князь, вестимо, из каких конюшен был игреневой масти жеребец царя-батюшки Алексея Михайловича?

— Неужто из твоих, из голянских? — равнодушно спросил Стоеросов.

— Истинно, князь, истинно! — захлебнулся радостным смехом пухлый барин. — Конь, что ты у меня купить хочешь, из того же рода. Если его из Болотного края увести да в столицу доставить, большие деньги взять можно.

— Я тебя, боярин, не неволю, — сказал князь, — продавай кому хочешь.

— Уговор дороже денег, князюшка, — зашлёпал губами Голянский. — Раз я тебе слово дал, то сдержу, хоть себе в убыток…

Слуги сменили факелы, принесли свечи.

Игнат всё прикидывал и примеривал, как бы ему половчее выйти к шатру, на свет.

Голянский начал хвастать, как его любит какой-то граф Темитов и как могущественный граф шагу без него ступить не может.

А потом князь Данила начал вздыхать о прошлом:

— Да, были времена… ох! Вот прежде… ох! При царе Алексее Михайловиче…

Пламя свечей не колыхалось в тихом воздухе. Только когда слуги по команде коротышки расстелили на ковре скатерть, то все лепестки пламени сразу метнулись в сторону, легли, чуть не погасли.

Голянский, испугавшись рывка пламени, тоже было дёрнулся, сполз в сторону.

— Не бойся, боярин! — лениво проговорил князь. — Я слышал, твой граф Темитов трусов не балует.

— Я, князюшко, никогда ничего не боюсь, — зашлёпал губами Голянский. Вчера, когда к тебе ехал ночью по лесу, на меня набросилось сто волов! Я схватил кнут — раз, два, три! — всех разогнал. Один меня даже успел поцарапать — вот след на руке, видишь?

Голянский показал свою розовую, словно из сала слепленную ладошку.

— У нас-то, гостюшко дорогой, почитай, и во всей округе ста волков не наберётся, — с поклоном молвил коротышка-конокрад.

— Да ты что? Мне, боярину, не веришь? — опешил Голянский.

— Право слово, не наберётся! — подтвердил князь.

— Ну, может, полсотни — я их во тьме не перечитывал! — согласился Голянский. — Схватил кнут да ка-а-ак пошёл их крестить…

— Наверно, волков-то дюжина была, — произнёс коротышка, — большая стая…

— Да, дюжина, это точно, — подхватил Голянкий.

— А может, и полдюжины? — задумчиво, словно рассуждая сам с собой, проговорил князь.

— Разве полдюжины мало? — спросил Голянский. — Ведь волки, чай, не воробьи!

— Да нынче-то, гостюшко дорогой, из-за жары волки отсюда в болота ушли, — сказал коротышка. — Может, один какой набежал бешеный.

— Бешеный, вестимо, бешеный! — обрадовался пухленький Голянский, не ведая, видно, как закончить неприятный разговор. — Он один дюжины обычных стоит!

— А ты его видел? — спросил князь.

— Как же! Вот так, справа, куст и что-то шевелится. Я хватаю кнут раз, два, три!

— Ну, а руку-то, гостюшко, кхе-кхе, где оцарапал? — едва сдерживая смех, спросил князь.

— А ты, Данила Михайлович, чем надсмехаться, попробовал бы ночью по лесу бежать! — обиженно проговорил Голянский. — Так исцарапаешься — себя не признаешь! Колючки кругом, рвут одежду, как собаки!

Князь, а за ним коротышка-конокрад и другие слуги рассмеялись.

Голянский растерянно поглядывал на смеющихся.

— Что тут смешного? — бормотал он, шлёпая губами больше, чем обычно. Ей-богу, за кустом что-то шевелилось: хрясь-хрясь…

Князь хохотал — рот нараспашку, а глаза — круглые, совиные оставались сонными, словно незрячими.

— Потешил ты меня, боярин, — сказал Стоеросов. — Теперь и за трапезу приняться в самый раз. Эй, Спирька! — кивнул он коротышке. — Прикажи, чтоб подавали!

Спирька поспешил к котлам. А Игнат вновь почувствовал, как голод мучительно наполняет всё тело. «Пора и мне в бой вступать!» — решил он, одёрнул кафтан, посох железный положил, как ружьё, на плечо и шагнул из кустов к шатру.

— А-а, солдаты! — взвизгнул Голянский и опрокинулся на ковёр.

— Что-о-о? — уставился на Игната князь. — Кто это?

Заслышав визг пухлого боярина, коротышка Спирька повернул от котлов назад.

Подбежали слуги, встали кругом, но подойти к Игнату боялись.

Спирька растолкал всех, глазами-зёрнышками солдата оглядел с головы до ног, сказал князю с поклоном:

— Это, батюшка Данила Михайлович, отставной солдат. — И строго, с презрением к Игнату: — Ты кто, солдатик?

— Прохожий, обшитый кожей! — беря посох, как ружьё «на караул», гаркнул Игнат.

— Как зовут? — продолжал Спирька.

— Зовут зовуткой!

— Идёшь откуда? — спросил князь.

— Где был, там нет. А где шёл, там след! — отрапортовал Игнат.

Кто-то из слуг засмеялся.

— Я тебе покажу, как нужно с князем разговаривать! — зашипел на Игната Спирька, и змеиные глазки его блеснули злобой. — Эй, Дурында!

Легко, одной рукой отодвинув с дороги слуг, появился великан Дурында.

— Это… это… ещё кто таков? — вновь задрожал от страха губошлёпый боярин.

— Мой телохранитель и оруженосец, рында, — гордо молвил князь. — А вот Спирька его по-своему кличет — Дурындой! Пошто, Спирька, так его пронываешь?

— За глупость, князь-отец, за глупость, — поклонился Спирька. Силёнкой его бог не обидел, а умишком обделил. Одно слово — Дурында.

— Звали? Ну так тут я, — пробасил Дурында.

— Вот солдатик заявился неизвестно с каких краёв, — ткнул пальцем в Игната Спирька, — разговаривать не желает, шутки шутит. Развяжи-ка ему, солдатику, язык! Чтоб знал, как с князем-батюшкой говорить положено!

— Эх, доля солдатская, — с притворным вздохом сказал Игнат, недошагнёшь — бьют, перешагнёшь — бьют…

— Говори всё толком, пока не проучили! — зашипел Спирька. — Кто таков, как сюда попал, что в мыслях таишь?

— Стой, конь лихой! — усмехнулся Игнат. — Ты языком-то мели, да не забывай: на Руси не одни караси, есть и ёршики. А Дурынде, раз он твою команду слушает, так в дураках и жить.

— Свернуть его в бараний рог, смутьяна! — закричал Спирька.

— Что глядишь, как змея из-за пазухи? — рассмеялся Игнат. — Зубы показываешь, а кусать боишься? Я — солдат русский. Сам не дерусь, а семерых, ежели придётся, не боюсь…