Борис Привалов - Сказ про Игната-хитрого Солдата (c иллюстрациями)

Савушка довёл Игната до дороги.

Плотно сплетённые корни деревьев делали лесную дорогу твёрдой, как камень, и звонкой, как сухие доски, из которых музыканты мастерят свои инструменты. Но сейчас сухая пыль покрывала лесную дорогу мягким ковром.

— Ну, Савелий, спасибо за хлеб-соль, — подмигнул другу Игнат. Прощевай, босой с косой!

И солдат, слегка прихрамывая, зашагал по пыльной дороге.

— Ать-два, ать-два, горе — не беда! — вновь зазвучала песня.

«Были бы у меня сапоги, — с добродушной завистью подумал Савушка, смотря вслед Игнату, — и я шагал бы целый день без устали!»

Он уже повернулся было к лесу, чтобы идти к куму ночевать, когда заметил на дороге чёткие следы ног Игната.

Заметил и склонился в недоумении над ними: сапоги солдата оставляли следы… босых ног!

У самоходных сапог не было подмёток.

2. Лесные тени

Козла опасайся спереди, коня — сзади,

а злого человека — всегда и везде.

   тому времени, когда поползли на дорогу из чащобы ночные тени, Игнат успел отшагать версты три.

Солнце алым факелом горело где-то за лесом, на самой земле. В небе ещё было сиреневато-светло, но среди дремучих древесных стволов уже наступил вечер.

— В походе солдат без песни — всё одно что в бою без штыка! — громко сказал Игнат. — Ну-ка, рота, ать-два, ать-два… запе-е-вай!

Солдат живёт не тужит,По белу свету кружит…

И стоящие по обе стороны деревья сразу напомнили солдату шеренги выстроившихся на плацу пехотинцев, а смутно белеющие стволы берёзок — стяги боевых знамён.

Кончив одну песню, Игнат тотчас же запевал другую. А в лесу становилось всё темнее. Раз споткнулся Игнат о притаившийся под пылью дороги корень, другой…

— Ро-та, стой! — скомандовал себе солдат.

Он остановился, потёр ушибленный о корневище палец ноги, вздохнул:

— Недалече я уйду таким манером! Придётся на ночлег располагаться! Что ж, солдат небом укроется, стоя выспится, росой умоется, ветром причешется, в бою погреется, на одной ноге отдохнёт — и снова в поход!

Игнат облюбовал себе ветвистый коренастый дубок шагах в десяти от дороги. Снял бесподмётные сапоги-самоходы, привязал их к посоху, забросил железный посох на нижний, толстый сук. Босыми ногами обнимая корявый ствол, Игнат полез на дуб.

В широкой развилке сучьев Игнат устроился совсем неплохо.

— На брюхо ло-жись! — скомандовал он. — Спиной укры-вайсь!

Пошевелился, устраиваясь поудобнее.

— Спи, солдат, спи, во сне есть не хочется! — пробормотал Игнат и задремал.

За двадцать пять лет службы Игнату сны ни разу не снились: не до них было, лишь бы голову приклонить, поспать бы вполглаза. А в эти дни, когда он шёл к дому, сны начали возвращаться. Сначала неуверенно, понемногу старые сраженья, в которых случалось рубиться, случаи из казарменной жизни. Но чем ближе подходил солдат к родным краям, чем легче становился узелок с хлебом, тем чаще снилась еда. А когда узелок совсем усох и последний кусок был съеден, то все сны стали съедобными. В них непрестанно дымились котлы с кашей и щами, жарилось мясо и караваи душистого хлеба сами катились в рот. Ручьями лилось молоко, а весёлая белолицая яичница-глазунья зазывно шипела на сковороде, подмигивая круглым жёлтым глазом.

— Чего от снов ждать, когда ими живот командует, — смеялся утром Игнат, вспоминая ночные видения и угощаясь «утиным квасом» — водой из ближайшего ручья.

И на этот раз стоило солдату глаза закрыть, как вновь увидел он различную снедь — пироги с горохом, наваристую янтарную уху, медовые соты и котёл сметаны…

А потом явился полковой командир и стал жарить целого быка. Вместо вертела сквозь быка продели пику и вращали его над огнём, чтобы со всех сторон ровно поджарился.

Но бык жариться почему-то не захотел, соскочил с пики, заржал по-лошадиному и помчался по двору.

«Морду, морду ему держи! — кричал полковой командир. — У-у, ирод, ржёт на весь свет!»

Игнат метнулся было наперерез недожаренному быку, но начал куда-то падать. И… проснулся вовремя: ещё бы чуть-чуть, одно движение — и слетел бы Игнат с дубовой своей постели прямо в обятия сухих колючих кустов.

— Морду, морду ему крепче держи! — послышался злой хриплый голос.

— Так не видать же ничего, — отвечал густой бас.

— Сейчас посвечу!

«Истину старики говорят, — подумал Игнат, — наш лес-бор — смутное место…»

Игнат увидел светлое пятно, которое двигалось шагах в двадцати от дубка. Деревья мешали разглядеть лица людей.

По теням можно было различить только, что тот, кто вёл коня, был высок и могуч, а тот, кто нёс фонарь, телом мелок и ростом короток.

Неожиданно тишину ночного леса разорвало оглушительное ржание коня.

— Чтоб тебе, ироду! — послышался бас. — Выкрутился! Но-но, замолкни сей минут!

— Недаром тебя Дурындой кличут, — со злой хрипотцой произнёс тот, кто нёс фонарь. — Ты и есть Дурында. Наказывал ведь тебе: держи крепче!

— Куда дальше-то идти? — пробасил Дурында. — Бурелом начинается. Не то что конь, чёрт ногу сломит.

— А ты смотри по сторонам-то, смотри! — размахивал фонарём коротенький человечек. — Здесь старая кузня где-то рядом…

Фонарь всё ближе и ближе придвигался к дубку, на котором сидел Игнат.

Ветки загораживали дорогу, коротышка с фонарём отводил их свободной рукой, а миновав, отпускал:

— Хе-хе, Дурында, дубина стоеросовая, остерегись, ухнет!

Но говорил он это поздно, когда удара ветки тот, кого кликали Дурындой, избежать уже не мог.

И ветка хлестала Дурынду по лицу.

— Хе-хе! — радостно скрипел коротышка. — Меня благодари, что придержал, а то бы тебя до смерти зашибло!

— Семь сестёр, примечаешь, Дурында? — после недолгого молчания молвил коротенький и помахал фонарём возле берёз. — Значит, тут кузня прячется.

Игнату берёзы показались было обычными, неприметными деревьями, но, когда свет приблизился, он увидел, что все семь берёз растут из одного корня.

— Да вот она, треклятая, — прогудел Дурында. — Ишь спряталась, что гриб во мху.

За сестрами-берёзками шагах в десяти виднелась мшистая крыша брошенной кузницы. Стены её, сложенные из толстых брёвен, походили в зыбком свете фонаря на крепостной вал.

— Сюда ни волк, ни медведь не заскочат, — забасил Дурында. — Видишь, сколько царапин на стене? Пытался медведь, лесной боярин, в неё залезть, да только когти затупил!

Дурында легко, одним движением могучего плеча отвалил от двери громадный, как печь, камень.

— Посвети-ка! — попросил он. — Добро… До зари конь простоит, ничего с ним не станется.

— Морду ему завяжи получше! А то голос подаст — беды не оберёшься! беспокойно произнёс коротенький человечек.

— Так чем же завязать-то? — удивился Дурында. — Кафтаном моим, что ли?

— А, дьявол тебя побери! — заскулил коротенький, поставил фонарь на землю и начал раздеваться. — Гол как сокол, а туда же… в сотоварищи… Пояса и то за душой нет!

Продолжая ругать Дурынду, он снял кафтан, потом холщовую длинную рубаху. Поёжился с непривычки, быстро влез в кафтан.

Дурында взял рубаху, разорвал её вдоль.

— Злыдень, ты и есть злыдень! — запричитал коротенький. — Своё бы рвал!

— Так завязать-то чем же? — пробасил Дурында. — Зато уж не гугукнет.

Он ловко спеленал морду коню, закрепил узел на шее. Потом загнал коня в кузницу, вновь завалил дверь камнем.

Коротышка за это время обошёл вокруг кузницы с фонарём.

— Кажись, всё, — сказал он, возвращаясь к двери. — Теперь назад, а то, не ровён час, схватится нас князь.

— Кабы не приметили конюхи чего, — опасливо произнёс Дурында. Несдобровать тогда нам.

— Нам? Хе-хе, — не то закашлялся, не то засмеялся коротышка. — Не с нас, а с конюхов за коня спросят. Запорют двух-трёх — велика ли беда? А мы без барыша не будем!

Конокрады двинулись назад, к дороге. Под тяжёлыми шагами Дурынды ломались сучья и ветви кустарников.

— Не топай, ирод, не топай! — озлился коротышка. — Тебя за версту слышно, медведь ты этакий. Всё дело погубишь!

Игнат спустился с дубка, захватил своё имущество и, спотыкаясь, проваливаясь в трухлявые пни, пошёл, стараясь не упустить из виду конокрадов.

Вот и дорога. Пыль глушила шаги. Дурында с коротышкой, а за ними Игнат шли беззвучно.

Пройдя версты полторы, коротышка сказал Дурынде:

— Вместе нам являться негоже. Ты заходи на поляну с одной стороны, а я с другой!

Дурында свернул в лес, а коротышка, помахивая фонарём, двинулся дальше.

Игнат затаился, долго глядел вслед удаляющемуся светлому пятну.

Затихли в лесу могучие шаги Дурынды.

«Куда ж двинулись лиходеи? — задумался Игнат. — Не иначе тут лагерь у них…»