Прядильщица Снов - Тория Кардело

в коридор и захлопнула замок; грохот эхом отдался в пустоте.

Прислонившись к двери спиной, Аля попыталась отдышаться, но с каждым вдохом в ее легкие вторгались новые запахи — уже не цветочная гниль, а что-то более глубокое, сырое, похожее на зловоние затопленного подвала.

Коридор дворца растянулся перед глазами, но теперь стал слишком длинным и узким, а потолок словно опустился. На стенах висели те же картины с пугающей символикой — мужчина, разрывающий цепи; женщина перед зеркалом; ребенок, тянущийся к луне. Они следили за ней и поворачивали головы, когда она проходила мимо.

По коридору сновали пары в нарядных платьях и строгих фраках — те же гости, что она видела во дворце раньше. На первый взгляд — все как обычно. Роскошные наряды, драгоценности, сверкающие в свете люстр, учтивые улыбки и светские беседы.

Но что-то было не так. Присмотревшись внимательнее, Аля заметила детали, ускользавшие раньше. Гости перемещались слишком медленно, словно плыли в густом сиропе или тумане. Их конечности двигались с запозданием, как на смазанных фотографиях, а неподвижные, застывшие улыбки приклеились к лицам. Пустые глаза взирали в одну точку.

Свет люстр неестественно мерцал: то вспыхивал слишком ярко, заставляя морщиться и прикрывать глаза, то почти полностью угасал, погружая коридор в сумерки. В таком освещении фигуры гостей превращались в призраков.

И вместо музыки из бального зала слышался тот же мотив из шкатулки — искаженная колыбельная из детства Али. Она доносилась словно отовсюду — из стен, из пола, из самого воздуха. Но сейчас добавился новый элемент — тихий женский голос пел с неправильными интонациями, растягивая некоторые слоги и проглатывая другие.

«В доме всё стихло давно… В погребе, в кухне темно…»

Голос казался знакомым, но Аля не могла вспомнить, где его слышала. Он был выше и мелодичнее, чем у мамы. И в то же время в нем узнавалась наигранная весёлость, скрывающая тоску и раздражение.

«Она здесь. Она ищет меня».

Приглядевшись к проходящим мимо гостям, Аля заметила новые детали. У женщины в голубом платье, похожем на водопад из шелка, на шее выделялось темное пятно, напоминающее ожог. Оно пульсировало и шевелилось, как живое. Слишком длинные и тонкие, как восковые свечи, пальцы мужчины в строгом фраке почти доходили до колен. Юная девушка в розовом платье, кружившаяся на месте, смотрела на Алю глазами разного цвета: один — карий, теплый, живой; а другой — молочно-белый, слепой. Расширенный зрачок не реагировал на свет.

«Они все искажены. Все нереальны».

Картины на стенах снова изменились. Теперь они показывали людей с нечеловеческими чертами. Женщину с размытым цветовым пятном вместо лица, как на испорченной фотографии. Мужчину с просвечивающими сквозь кожу внутренностями — сердце пульсировало в такт колыбельной, легкие раздувались и опадали, кишечник извивался, как клубок змей. Ребенка с неестественной улыбкой — за губами виднелись не зубы, а новый ряд губ, и за ними еще один, и еще.

Весь мир замедлился, словно время растягивалось и деформировалось. Воздух пах медью и гнилью, на языке оседал привкус пепла и соли, как от горелой бумаги, пропитанной слезами.

«Глубже. Я должна идти глубже».

Аля бежала вперед, к бальному залу; искаженная мелодия становилась громче и отчетливее с каждым шагом. Проходящие мимо гости смотрели сквозь нее пустыми глазами — не видели, не узнавали, как призрака или пустое место.

Аля попыталась ухватиться за стену, но ладонь сразу утонула в ней, словно в мягкой глине или тесте. Материал пугающе пульсировал под пальцами. Она отдернула руку, морщась от ужаса и отвращения, но на кончиках пальцев все равно остался серый пепел. Аля вытерла руку о платье, но пепел не стирался — наоборот, растекался чернилами, оставлял серые разводы на ткани и коже.

«Это не просто кошмар. Это воспоминания».

Но чьи? Её? Или этого места? Или самой прядильщицы снов?

Колыбельная звучала громче, настойчивее. Голос теперь не убаюкивал, а звал, манил к себе.

«Сладко мой птенчик живёт: Нет ни тревог, ни забот…»

Звуки искажались, смешивались с шепот, складывались в слова, которые Аля теперь могла разобрать:

«Глубже… Иди глубже… В самое сердце кошмара…»

Это был голос Розы? Или Астры? Или кого-то нового? Он пел отовсюду и ниоткуда, словно сама реальность говорила с ней.

В конце коридора Аля наконец увидела приоткрытые дубовые двери бального зала. Откуда-то тянуло цветами и кровью.

«Иди ко мне, Александра… Иди ко мне, моя прекрасная кукла…»

Этот голос она уже слышала. Голос существа, которое предложило ей сделку, так похожий на её собственный.

Голос девушки, в теле которой она в тот момент находилась.

Страх сковывал движения, но Аля заставила себя идти вперед.

Каждый шаг — борьба с инстинктом самосохранения, требующим бежать, спрятаться, исчезнуть. Но она не могла. Не сейчас, когда оказалась так близко.

— Я не боюсь тебя, — прошептала она в пустоту коридора, не уверенная, услышат ли ее. — Я найду символы надежды. Я найду Романа. И выберусь отсюда.

Она подошла к дверям бального зала, чувствуя, как дрожат колени и немеют пальцы. Музыка стала оглушительной, колыбельная превратилась в похоронный марш, голоса слились в какофонию звуков.

Аля толкнула двери, и они распахнулись с тяжелым скрипом, словно не отворялись сотни лет.

Бальный зал был почти таким же, каким его помнила Аля. Высокий купол, расписанный мифологическими сценами, словно хранил в себе тайны давно ушедших эпох. Хрустальные люстры отбрасывали тысячи бликов, но в этом сиянии не чувствовалось ни капли жизни — оно казалось мертвенным блеском льда под зимним солнцем. Узорчатый мраморный пол блестел в свете свечей, но его красота была обманчива.

Пары, танцующие вальс, двигались слишком медленно, механически и безжизненно. Улыбки застыли, глаза ничего не выражали. Они кружились и кружились, повторяли одни и те же движения в бесконечном танце.

На сцене, где раньше сидел оркестр, теперь стояли десятки музыкальных шкатулок. Все они были открыты, и из каждой доносилась та же самая мелодия детской колыбельной, но каждая играла в своем ритме, с искажениями; от этой фальши болели уши и кружилась голова. Запах духов теперь стал тошнотворно-сладким, как у гниющих фруктов. Свет люстр резал глаза.

Это место было искаженным, неправильным отражением бального зала, словно кто-то взял прекрасную иллюзию и вывернул наизнанку, обнажив все самое страшное, что скрывалось за ней.

— Ноктюрн! — позвала Аля, и её голос прозвучал глухо, как сквозь толщу воды. — Ноктюрн, ты здесь?

Никто не ответил. Танцующие пары продолжали кружиться с застывшими, безжизненными лицами. Из музыкальных шкатулок по-прежнему лилась жуткая мелодия.

«Что я ищу здесь? Какой символ надежды