Встречи с песней - Иван Спиридонович Рахилло

папахой, то красным пионерским галстуком. Его синяя черкеска отчетливо выделялась на светлокаменной скале.

И мне почудилось, что я стою рядом с ним на той скале и провожаю уходящий в поднебесную высь серебряный самолет. Крылья его становятся все меньше и меньше, и он уже похож на затерявшуюся в необъятном небе легкую птицу...

С тех давних пор много раз пролетали птицы над горным аулом: осенью — с севера на теплый юг, весной обратно — с юга к родным гнездам.

И вот однажды в Москве, на проспекте Калинина, я совсем нечаянно повстречал своего дагестанского друга. Мы оба обрадовались встрече. Друг был счастлив, он держал в руках книгу.

— И у меня вот вышла новая книга! Теперь и я могу отдать свой долг...

Вынув перо и не говоря больше ни слова, друг тут же на улице написал на титульном листе своей книги:

«Моему дорогому Ивану Рахилло — с давней и верной дагестанской любовью. Расул Гамзатов».

Этот эпизод вспоминается мне всякий раз, когда я слышу песню «Журавли»:

Мне кажется порою, что солдаты,

С кровавых не пришедшие полей,

Не в землю эту полегли когда-то,

А превратились в белых журавлей.

Они до сей поры с времен тех дальних

Летят и подают нам голоса.

Не потому ль так часто и печально

Мы замолкаем, глядя в небеса?..

Стихи этой прекрасной, удивительно задушевной песни сочинил тот мальчуган с которым мы встречались еще до войны в далеком дагестанском ауле. А музыку написал композитор Ян Френкель.

Летит, летит по небу клин усталый —

Мои друзья былые и родня.

И в их строю есть промежуток малый —

Быть может, это место для меня...

И снова припомнилось мне то утро. Белая скала. На скале мальчуган в синей черкеске. Наверное он уже тогда летел в своем горячем воображении на том самолете, похожем на одинокую птицу.

Настанет день, и с журавлиной стаей

Я поплыву в такой же сизой мгле,

Из-под небес по-птичьи окликая

Всех вас, кого оставил на земле...

«ШКОЛЬНЫЙ ВАЛЬС»

Каждый раз, когда я слышу «Школьный вальс» Дунаевского, мне неизменно вспоминается один далекий предвесенний вечер.

...Вечер полон звезд. Их таинственный свет незримо струится на землю, на заснеженные поля, и снег, чудится, в сиреневых сумерках тоже светится. В широких розвальнях я отвожу на станцию к московскому поезду народного артиста, солиста Большого театра, «его величество», как величали мы прославленного певца в нашей писательской коммуне, где за вечерним чаем Вересаев читал ему свои записки о Пушкине, а Новиков-Прибой — отрывки из еще неопубликованного романа «Цусима».

Вороная кобыла Ночка, застоявшаяся в конюшне, резво набирает скорость, радостно выбрасывая в брызгах снега сухие легкие ноги. Но я придерживаю ее, — сразу за поворотом, у школы, дорога накатисто уходит вниз к Москве-реке.

Артист лежит на сене, укутанный по самые брови в меховую шубу. Мы земляки, и разговор у нас ведется о прошедших праздниках, о нашем далеком детстве, о новогодних колядках под окнами украинских хаток, где девчата хором голосисто славили хозяев, желая им всякого добра и здоровья, о народных песнях и гаданиях. И словно в ответ на наши воспоминания в вечерней полумгле весело зазвенели ребячьи голоса. Артист приподнялся на локте, прислушался.

— Что это?

— Сельская школа. Бывшая часовня. Теперь в ней живет учительница. Живет одна. Сын служит на границе.

— Сельская школа? Учительница? Мать солдатская? А не заглянуть ли нам к ней в гости? А ну, повернули к школе!

Ребятня с веселым гомоном, хлопая друг друга сумками и перебрасываясь снежками, разбегалась по домам на лыжах.

— Не опоздать бы к поезду.

Подкатив к школьной калитке и привязав Ночку к забору, мы поднялись на старое, истоптанное крылечко. Из полутемных сеней хорошо был виден пустой класс, низенькие парты, развешанные по стенам портреты писателей. Худенькая седая учительница, принакрыв плечи пуховым платком, открывала окно — проветрить помещение. Она стояла к нам спиной. И хотя дверь была отворена, артист деликатно постучался.

— Разрешите?

В неярком полусвете керосиновой лампы, висевшей под потолком, учительница выглядела старше своих лет. Она с молчаливым и тревожным недоумением всматривалась в наши лица. Мой спутник снял с головы меховую шапку.

— Простите нас за этот визит без приглашения! Дело в том, что когда-то и я учился вот в такой же сельской школе. Захотелось взглянуть, вспомнить... Боже, как знакомы мне все эти запахи! Сколько воспоминаний сразу нахлынуло в душу! О босоногое наше детство!..

Так началось наше знакомство со школой. Мы оглядели класс, сени, у полупогасшей печки лежали кучей сваленные березовые дрова, артист подбросил в раскрытую дверцу несколько поленьев, вспыхнуло легкое фиолетовое пламешко и осветило снизу доброе лицо учительницы, ее усталые глаза. Но в них светилось любопытство.

Она показала нам свою чистенькую девичью светелку: на столике с вышитой скатертью лежали стопкой ученические тетради. На стенке мы увидели фотографию белокурого мальчика в военной форме, он был снят на фоне развернутого знамени. А на гвозде висела гитара с большим белым бантом. Увидев гитару, артист оживился:

— Родная душа! Оказывается, вы тоже любите музыку! Можно?

И не ожидая ответа, он снял с гвоздя гитару и стал ее настраивать.

— Правда, здесь у нас несколько тесновато...

И мы перешли в класс. Закрыв окно, гость без всякого объявления, как бы пробуя голос, тихо и проникновенно запел под гитару:

Буря мглою небо кроет,

Вихри снежные крутя,

То, как зверь, она завоет,

То заплачет, как дитя...

Невозможно даже передать, как была поражена старая учительница! Охваченный каким-то неистовым вдохновением, артист сначала пел тихо и вкрадчиво, потом голос его соловьино взмыл, казалось, под самое поднебесье, он звучал чисто и хрустально, как у влюбленного юноши. О чем могла думать учительница, что предполагать? Какой добрый волшебник устроил ей праздник, нежданно прислал такого удивительного гостя? В те далекие годы в таких глухих местах еще не было ни радио, ни кино, ни телевидения, можно вообразить, как она была восхищена, изумлена. Ее безмолвный восторг окрылял, звал певца в какие-то дали, в надзвездные края, и он пел, очарованный необычностью всей этой