Степные миражи - Семен Данилович Пасько
— Взять! Ату! — крикнул Иван Дорофеевич.
— Кси, кси его! — вторят ему Градополов и Еретнов.
Я молчу. Не до команд. Мне бы ничего не упустить из этой осады, не проглядеть момент, когда зверь выберется на свет. Что он будет делать? Продирать спросонья глаза, драться с собаками, рычать? Или сразу же бросится на людей? Не растеряться бы.
Сердце бьется гулко и часто. На лбу выступила испарина. Жарко. Правая рука голая, а не мерзнет. И лицо почему-то горит.
Моей Перевязке, видно, надоело кружиться вокруг берлоги и лаять попусту до хрипоты. Она бросилась к устью, просунула туда голову. Другая собака цапнула ее за задние ноги. И понять это можно было так: лезь дальше! Не трусь! Если что — мы придем на выручку. Нас же много, а медведь один. И Перевязка поползла глубже. Снаружи только хвост. Он нервно вздрагивает. Собаки замолчали. Стоят, ждут, чем все кончится.
Перевязка выскакивает из берлоги как ошпаренная, мчится прочь. Значит, зверь разбужен. Что-то будет?
Вздымается снег. В седом снежном облаке вырастает черно-бурая громада зверя. Розовая пасть. Тонкий розовый язык. Над лесом плывет грозный рык. На голове у меня шевелятся волосы, приподымается шапка. Страшновато, а здорово!
Гремит выстрел. Поворачиваю голову на звук. Стрелял Градополов. Из ствола его ружья тоненькой ниточкой вьется дымок, медленно тает.
Морозный воздух снова вздрагивает. Это почти разом выстрелили Еретнов и Иван Дорофеевич. Я перевожу взгляд туда, где должен быть зверь. Его нет. Убежал, что ли?
Лев Трофимович рядом. Окликаю его.
— Где же медведь? Убежал?
— Да где ему, сердечному, убежать! Назад, в яму свалился.
Собаки возятся в берлоге. Видны только их взъерошенные спины. Иван Дорофеевич срывается с места, бежит через полянку.
— Тубо! Тубо! — орет он на собак.
Собаки нехотя выбираются из ямы, отходят в сторонку. Морды в крови. Все алчно облизываются. Возбужденно горят глаза.
Иду к берлоге и я. Интересно же посмотреть, каков он, таежный хозяин, которому уступают дорогу все другие звери: волки, росомахи, лоси, не говоря уж о более мелких обитателях лесов. Меня догоняет Евгений Михеевич.
— Что же ты? Так и не выстрелил?
— Когда же? Разве успеешь? Все произошло так быстро, что я не успел опомниться. Был зверь — и нет. И собаки…
— Тут оглядываться некогда.
Медведь лежал, на левом боку, неловко подвернув под себя голову. Под ним розовое пятно. И вокруг темные сгустки крови.
Дернулся короткий хвост, по телу зверя пробежала судорога. Вздрогнул и я.
— Готов! — сказал Иван Дорофеевич, оглянулся. — Лев Трофимович! Чего же вы? Идите сюда. Зверь готов.
— Еще бы! Три жакана… Слона можно свалить, — хмуро ответил директор, продул ствол, вскинул ружье на плечо, медленно подошел к берлоге, глянул на убитого медведя, отвернулся.
— Любуетесь?
— Да ведь удача, — не понимая, чем недоволен директор, сказал егерь.
— Уда-а-ча, — сердито протянул Градополов. — Животное громадное. Только не охота это. Я понимаю так… Идешь по следу… Отмахаешь добрый десяток километров. Раза три вспотеешь. Потом меткий выстрел… Это спорт, охота. А тут? Пришли, подняли с постели, прикончили… И зачем я только дал тебе, Евгений Михеевич, уговорить себя? Теперь целую вечность будет сниться это злополучное утро. Розовая пасть, обиженный рык, и псы ваши с окровавленными мордами.
— Лев Трофимович! — изумился Еретнов. — Я не узнаю тебя.
— Да уж каков есть. Словом, я пошел. Сами управляйтесь.
Градополов поправил на плече ружье, развернулся, покатил прочь.
Еретнов и Дорофеич переглянулись. Вид растерянный и обескураженный. Как у провинившихся школьников. Директор снова стал директором, а не мальчишкой, на которого можно накричать: «На лешака песню завел?»
Первым пришел в себя Иван Дорофеич. Достал из сумки веревку, сказал:
— Да… Но делать нечего. Полезай, Сергей, в яму, набрось петлю на задние лапы… Надо все равно зверя вытащить.
Я с удивлением посмотрел на Дорофеича. Не шутит ли? Как это «полезай?» А вдруг зверь еще живой? Двинет лапой — и дух вон.
— Не бойся. Мертвый…
Воткнул ружье прикладом в снег, снял лыжи, полез в яму. Дотронулся рукой до зверя. Он уже коченел. Потом прошел к голове, осмотрел передние лапы.
— А лапы у него сухие, — сказал я.
— А с чего им быть мокрыми? — усмехнулся Дорофеич.
— Он же сосет их.
— То басни. То просто выражение такое. Когда он спит, лапами только нос закрывает. Нос у него боится холода.
— Как же он живет? Чем питается?
Дорофеич даже просветлел лицом. Он, казалось, обрадовался случаю, что можно поговорить, поделиться тем, что знает сам, что узнал от других за долгие годы жизни в тайге.
— Живет за счет жира, накопленного летом. Когда засыпает, у него в кишках образуется пробка. Желудок перестает работать. На обогрев, на то, чтобы сердце билось, уходит жира за зиму сантиметра два, иногда и того меньше. Выйдет из берлоги, хватит травки или муравейничек разорит, желудок и оживет… Пробка выскакивает. А пищи вокруг никакой. Вот тут он остаток жира расходует. А в спячку он ложится со слоем сантиметров в семь, бывает, что и десяток нагуливает. Так-то.
— Интересно.
— Конечно, интересно. Когда матуха малышей родит… Они появляются в январе. Махонькие, с рукавичку. Насосутся и тоже засыпают. И у них опять же пробка… А лапу… Лапу не сосет. Только нос закрывает.
Я накинул на задние лапы петлю-удавку, затянул потуже, потом выбрался из ямы. Медведь оказался тяжелым. Мы с трудом вытащили его. Дорофеич сразу же принялся мастерить волокушу. Можно было разделать медведя здесь, по частям вынести мясо к дороге, дождаться Степу с лошадью. Но почему-то не захотел возиться Еретнов. Он сказал, что раз ушел в поселок Лев Трофимович, то он скажет Степе, что все кончено, что можно ехать. Начнем зверя распластывать, заставим парнишку зря мерзнуть. Орудуя топориком, Дорофеич охотно отвечал на мои недоуменные вопросы.
— Как берлогу после себя чистит? А ему нечего чистить. У него же пробка, желудок не работает. А если случится такое, тогда он встает и уж до весны не ложится, по лесу бродит. Таких зверей шатунами зовут. Лют шатун. Зимой в тайге голодно. На людей бросается, в села наведывается. Бывает, и другая нужда заставляет зверя покидать берлогу. Скажем, мало жира накопил, не хватило на спячку. Что прикажешь делать? Тоже встает и шатается по тайге. Хитер! Ищет волчью стаю. Те, где овцу утащат, где оленя зарежут, тут и медведь в гости. Волки расступаются, медведь пирует. Наестся, остатки подбирают волки.
— Если медведица… И у нее маленькие, и жира не накопила… Тогда
