Степные миражи - Семен Данилович Пасько

Лев Трофимович похлопал меня по плечу, сказал: — Да ты не обижайся… Мы шутим…

— А я и не обижаюсь.

Антонина Степановна повернулась к двери, сказала:

— Ну ладно. Гостей баснями не кормят. Пойду посмотрю самовар.

Еретнов и Градополов запротестовали. Они сыты, перед самым отъездом съели по миске борща и по доброй тарелке каши.

— С дороги-то?… Для чашки-другой место найдется, — возразила Антонина Степановна и удалилась.

Градополов встал, прошелся по комнате, увидел ребячьи головы на полатях, повернулся к Еретнову.

— Евгений Михеевич… Там у тебя что-то есть…

— Да, конечно, — спохватился Еретнов, раскрыл баул, достал два бумажных кулька, подал на полати…

— Держите, это вам лисичка прислала…

С полатей свесилась худенькая рука в коротеньком пестром рукаве, приняла гостинец.

— Знаем. Не омманите. В магазине купили.

— Ну да! Стали бы мы толкаться там.

— Вам всегда без очереди.

— Тут ты, братец, не прав. Жена всегда стоит… Даже если ее пропускают, она не пользуется этим.

— Знаем.

— А говоришь?

— Так то ж ваша жена, а то вы вдвоем. «Пожалуйста, проходите, берите!»

Градополов пришел в восторг.

— Так его! Пусть не обюрокрачивается. Что касается конфет… Вправду нам их лисичка подарила. Может быть, заяц. Ночь, темень, ладом не разглядели.

— Не маленькие, понимаем.

— Раз понимаешь, то раздели на всех. Чтоб никому обиды…

— А то как же! Сам слопаю, что ль?

— Серьезный ты мужик. В каком классе учишься?

— В пятом.

— Зовут-то как?

— Степшей.

— И вы что — проходите про венецианских купцов?

— Не… Книжку в библиотеке брал. Там написано про купцов. Как в Индию ходили, в Китай, дорогой посудой торговали… Чашками, тарелками, всякими блюдцами…

— Учишься где?

— В Судаках.

— Далековато. Это же километров пять?

— Наверное. Кто их мерил?

— А если метель разгуляется?

— В Судаках у нас бабушка… Остаемся у нее ночевать.

— Молодцы, — сказал Лев Трофимович, сел рядом с Еретновым, положив руки на стол, помолчал, поглядывая на полати, потом тихо спросил:

— Нельзя ли дать им квартиру в Судаках?

— Говорил я с Дорофеичем. Не захотел. Тут им легче жить. И удобнее… Дочка — мать ребятишек — работает у меня на участке в столовой. Раздатчицей. Частенько навещает пацанов. А в Судаки запросто не сбегаешь.

— Но пять километров! В оба-то конца — уже десять.

— Туда каждый день подводы идут… Ребятишки и увязываются… Морозец посильнее ударит — специальный транспорт выделяем… Ничего, терпимо.

— Смотри, тебе тут виднее… Но чтоб хорошо было.

— Стараемся.

— Жалко ребят… Опытные люди, и такой промах…

— Это с каждым может случиться. В тайгу пошли вдвоем. Наткнулись на медведицу с медвежатами, а у Ивана Дорофеича и его зятя патроны только с дробью. Зять не выдержал, пальнул. По глупости. А что дробь? Только поранил. Медведица озверела. Старику лицо исковеркала, плечо изувечила, а зятя… Громаднейшая зверина была. Вцепилась зубами в голову и — как орех…

— Могла и Дорофеича прикончить?

— Конечно. Он мертвым прикинулся. Так медведица на него кучу хвороста натаскала и ушла. Дорофеич подождал, выбрался из-под завала, домой поплелся, людей шумнул… Те в тайгу. Нашли матуху. Все-таки рана оказалась тяжелой… При последнем издыхании была. Добили, медвежат тоже прикончили, да что толку-то? Человека не оживишь, — Евгений Михеевич посмотрел на полати, шепотом добавил:

— Хорошие ребятишки. Старшего-то после семилетки надо бы куда-нибудь определить. На учебу. В техникум хотя бы…

— Сколько еще ждать!.. Только в пятом учится. Окончит, кто это должен сделать?

— Я, ты.

— Странный ты человек, Женя. Сам собираешься на свой Сахалин бежать, а про меня… Если еще три года продержусь, то не забуду, а если снимут? Придут новые люди, для них Голованов…

— А ты, Лев Трофимович, занеси Голованова на Доску почета. Навечно. Приказом. Такого работника, такого лесоруба поискать надо. Я, во всяком случае, не встречал. За сезон вдвоем заготовляли до десяти тысяч кубометров. Мастер, герой труда.

— А что ты думаешь? В твоем предложении есть резон. Надо будет посоветоваться.

— Бумага для кадровиков много значит, так что следы ребят после такого приказа не потеряются.

Я слушал, присматривался к Градополову. Сейчас он не казался мне грозным и страшным. Просто человек. Большой, красивый. Выражение лица совсем не такое, какое мне приходилось видеть при решении им деловых вопросов. И Евгений Михеевич тоже как бы другой. Говорит тихо, грустно. Будто он виноват в том, что случилось такое несчастье на его участке.

Открылась дверь. В комнату ворвался клуб белого морозного воздуха, а потом уж вырос и сам хозяин дома — Иван Дорофеевич. Грузный седой старик. Лицо сдвинуто набок. Видны два следа от медвежьих когтей — от волос на голове до подбородка. Нижняя губа оттянута вниз, проглядывают два нижних зуба. Верхнее веко наполовину закрывает зрачок. Я невольно отвел взгляд в сторону. Иван Дорофеевич подошел к столу, спросил:

— Заждались?

— Да нет… Сидим, беседуем, — ответил Евгений Михеевич. — А вообще, минут сорок ушло. Дежурного по конюшне не было?

— За лыжами ходил. У меня только три пары. Достал для молодого человека. Ну, и насчет собачек свернулся к друзьям. С одной собакой на зверя не пойдешь…

— С одной, конечно, не охота, — согласились Еретнов и Градополов.

Директор с минуту подумал, добавил:

— Хотя… Четыре лба, семь стволов…

— Вы первый раз не зверя идете? — спросил Иван Дорофеевич.

— Почему так решили?

— Да по тому самому… «Четыре лба, семь стволов». Медведь — животное редкого проворства. Выскочит из берлоги, успевай поворачиваться… Промедлил — и поминай как звали. А собаки… Те враз его зубами за гаши, ну, он и садится. Бережет свой зад.

— Впервые, Иван Дорофеевич. Все как-то не приходилось… Шадрин приглашал один раз, да времени не сумел выбрать…

— Не будь этого снегопада, так и нынче не нашли бы свободной поры…

— Нет худа без добра.

— Выходит, так, — согласился Иван Дорофеевич. — А сейчас чаевать станем. Есть грузди, рыжики, волнушки. Кому что?

— Кто же пьет чай с грибами?

— Я ендову бражки припас.

— Ендову? И, наверное, полную?

— Ну ладно. Пусть не ендову, пусть по-твоему — жбан.

— Это другое дело, — сказал Лев Трофимович. — Ты уж, Иван Дорофеич, постарайся — накачай своего начальника… Чтоб помнил уральский напиток, не сбежал от нас на свой расчудесный Сахалин.

— Он и так не сбежит. Блажь одна. И себя баламутит, и людям покою не дает.

— Прекрасно сказано, — обрадовался Градополов. — Я ему то же самое толкую.

— Урал, — сказал Иван Дорофеевич, — притяжительный край. Кто прожил здесь год-два — считай присох.

Евгений Михеевич не возражал. Он сидел, посматривал на егеря, директора, добродушно улыбался, хотя, если судить по глазам, еще не отошел от того, о чем только что разговаривал