Степные миражи - Семен Данилович Пасько

Показался огонек. Второй, третий. И вот уже перед нами сияет окнами весь поселок. Кто-то когда-то назвал его Оторвановкой. Так это название и осталось за ним, хотя по книге учета он числится Пионерским. Окна в домах широкие, так называемые венецианские, свет от них широкими полосами льется на единственную улочку. Снег, дорога кажутся сине-желтыми. Телефонные столбы, бегущие куда-то в конец поселка, тоже как бы синие. И только вверху, там, где изоляторы, столбы густо-фиолетовые. И собака, бросившаяся прямо под ноги лошади, тоже синяя, с фиолетовыми пятнами на хребтине.

— Тпру! Останови! — скомандовал Еретнов. — Приехали. Бобер! Бобер! Перестань. Свои…

Услышав свою кличку, собака умолкла, с минуту наблюдала, как из пошевней выбираются Еретнов и Градополов, а потом бросилась к Евгению Михеевичу ласкаться.

— Не узнал? Ага! Теперь прощения просишь, обормот ты эдакий, — и потрепал собаку по загривку.

Скрипнула калитка. К пошевням подошел мужчина в накинутом на плечи ватнике и большом мохнатом треухе.

— Я уж и ждать перестал. Думал, не приедете. Идите в избу, лошадь я сам отведу на конюшню.

— Пожалуйста… Парень-то впервой. Не найдет.

Комната, куда мы вошли в своих громадных доспехах, большая, неестественно длинная, с двумя громадными окнами. Правый угол занимала русская печь. От нее, во всю длину комнаты, под самым потолком — полати. На них — четыре стриженых рябячьих головы. Во взглядах неподдельное любопытство. Раздеваясь, я украдкой посматривал на ребят и видел, что сейчас я для них здесь самая главная персона. Не всякого возьмут директор и начальник на охоту. У меня и шуба, и сумка с провизией, и ружье. Пусть одноствольное, но настоящее, а не какая-нибудь там допотопная берданка.

Снял патронташ, повесил на гвоздь, потом взял ружье, раскрыл замок, заглянул в казенник: нет ли там случайно патрона? Я знал, что казенник пуст, но так уж заведено: пришел к людям или домой — проверь. Еретнов и Градополов поступили так, а мне сам бог велел. Закрыл замок, поставил свою пушку в угол. Там ее место. Жаль, что ремень старенький, потрескавшийся, узкий. Если бы широкий, ружье выглядело бы солиднее. Но ничего, куплю когда-нибудь новый.

В комнату — не то из кухни, не то из второй половины дома — вошла хозяйка, звонко поздоровалась.

— Здравствуйте, дорогие гости!

— Здравствуйте, Антонина Степановна, — за всех ответил Еретнов. — Знакомьтесь… Наш директор. Лев Трофимович.

— Мы с ним знакомы, — подавая руку Градополову, сказала Антонина Степановна. — В позапрошлом году мы маленько поругались с ним.

— Что-то не припомню.

— Из-за этих вот окон. Венецианских.

— Да, да… Вспомнил! Мы же хотели, чтоб больше света.

— Света хватает. Летом оно и ничего, а как зима — холодище от них тянет. И некрасиво. Всегда и везде испокон веков окна стоймя ставили, а тут боком… Чтоб не заморозить ребят, пришлось полати сладить. Там, вверху, теплее. Из-за этих громадин дров не напасешься. Ну, вы не замерзнете, укроетесь тулупами.

Градополов посмотрел на Еретнова, виновато улыбнулся.

— Беда мне с этими окнами. Думал, как лучше, а вышло наоборот.

— Внуки у меня учатся. Так в одной книге прописано про этих самых венецианских купцов. Там, выходит, и зимы-то нет. У них окна всякие сойдут, а здесь по обычаю надо.

— Больше мы таких широких не прорубаем.

— А то! Стал бы рубить, так за это тебя и уважать перестали бы.

— Спасибо хоть за это. Что еще уважают.

— Я еще молодой была, девчонка девчонкой. Отец на золото меня взял. Осенью поставили избушку, печку железную сладили. Так отец только для вида прорубил окошко. Всю осень прожили мы там, и оно так нам ни разу и не потребовалось. С утра до вечера на промывке, а ночью… Кто же ночью в окно смотрит? Ничего не увидишь. Да и смотреть некуда. Придешь, ни рук, ни ног не чуешь. Похлебаешь чего-нибудь горячего, а то кружку чаю изопьешь и — спать. А утром снова за лоток. Вода холодная, золотишко бедное. И тебе холодно и бедно. А моешь…

— Трудно пришлось?

— Когда ведь это было? Давно, забылось. Еще при Демидове. Тут он правил и за себя, и за царя, и за бога, и за богородицу-заступницу. Почитай, при каждом заводе башни темные… Провинился человек, сажали туда на цепь… А потом забывали, и люди умирали с голоду. Помню, как-то мы с моим… С Дорофеичем… на развалины пошли. Тогда мы оба на Куренной домне робили. Он на шихте, а я разнорабочей. Ходим по развалинам, смотрим, в подвал заглянули. Каменный свод, темнища. Привыкли глаза не сразу. А там… Верите? Человеческие кости. Череп, ребра… И кандалы на ногах. Я после этого случая целую неделю спать не могла. Лягу, укроюсь с головой, только забудусь, а перед глазами шкелет… И ржавая-прержавая цепь. К кольцу в камне намертво приварена.

— Интересно, — сказал Градополов. Он весь внимание. По глазам видно, что на эту тему он готов говорить хоть всю ночь. Лишь бы не про злополучные венецианские окна, вставленные не стоймя, а боком, от которых идет холод и потребовалось соорудить для ребят полати.

— Можно бы интереснее. Потом, когда царя скинули, ученые приехали, наткнулись на скелет… Камень с кольцом выпилили, кости упаковали, с собой увезли. Чтоб людям показывать. А зачем людей стращать? Они и так про старое знают.

Градополов и Еретнов переглянулись. Как объяснить этой женщине, для чего нужны экспонаты подобного рода. Евгений Михеевич мягко улыбнулся, сказал:

— Никто не хочет стращать людей. Это, Антонина Степановна, собирается для того, чтобы молодое поколение на фактах видело…

— Оно что же — глупое, не понимает?

— Кто?

— Да поколение твое.

— Понимать понимает, но ведь лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

— Не доводилось никому видеть то, что видели мы. Правда, стерлось из памяти, а все одно помнится…

— То-то и оно. А когда человек ничего не пережил, то как он отличит старое от нового?

Антонина Степановна вздохнула. С минуту помолчали. Потом спросила:

— А чего это вы кавалера на зверя тащите?

— За кучера он у нас, — ответил Еретнов. — Но раз приобрел пушку, то пусть сходит, посмотрит, что такое медведь.

— Не приведи бог, — тихо сказала Антонина Степановна.

— Не беспокойтесь, все обойдется в лучшем виде, — успокоил хозяйку Еретнов. — Он у нас молодец.

— Это и я могу подтвердить, — улыбнулся Градополов. — Даже не замерз, когда сюда ехали.

— Шуба собачья, воротник бараний, — сказал я. — Разве замерзнешь?

— Верно! Очень верно! Вот если бы наоборот — шуба овчинная, а воротник собачий, тогда можно бы и замерзнуть, — прогудел Градополов и звонко расхохотался.

Улыбнулась и Антонина