Степные миражи - Семен Данилович Пасько
«Нет, так не пойдет, все не годится. Надо что-то другое придумать. Чтоб и оригинально было, и в шутку легко обращалось, а беспокойство причиняло только ему одному», — рассуждал я, посматривая на Коку, сидевшего в углу между печкой и шкафом и свирепо таращившего на меня свои рыжие камышовые глаза.
— А вообще, Кока, почему я невзлюбил тебя? Давай разберемся, восстановим весь ход наших отношений, — обратился я к котенку и задумался: — Как же все происходило? Павел Тихонович ушел домой, а я начал с Кокой разговаривать насчет имени, потом… Потом начал кормить. Чтоб снова не цапнул он меня своими острыми когтями, я кормил Коку с тапочек. Тапочки местпромовские, из козлиной кожи, мехом наружу… Если Кока и ударит по ним раскрытой лапой, до тела не достанет. Скормил колбасы с полкило. Потом я сказал: «Хватит», — и опустил ноги под стол. Кока какое-то время возился возле моих ног, затем улегся на них и уснул.
Чтобы не тревожить звереныша, я больше часа просидел неподвижно, хотя это было самой настоящей пыткой. Сперва ноги начали гореть, потом по ним поползли мурашки, затем я перестал чувствовать их.
Я попытался осторожно, даже очень осторожно, выпростать ноги из-под Коки, но… Коку почему-то возмутило мое движение, он сердито зашипел, больно царапнул по голени. Я не выдержал: как ошпаренный, выдернул ногу, вскочил на диван. Кока выгнул дугою спину и… замяукал. Что это был за голос? Даже мороз пошел по коже. Будто Коку душили, и он в агонии, напрягая голосовые связки, провыл в последний раз:
— А-а-о-о-у!
— Замолчи! — гаркнул я и выбежал на кухню. За колбасой.
Колбасу есть Кока отказался. Даже вроде возмутился. Кинул я ему кусочек, он отвернулся, полез в угол, снова затянул свое противное «а-ао-о-у!»
— Вот что, Кока! Ты не очень-то капризничай… В конце концов я тебе не нянька… Вот… Лови колбасу, ешь и ложись отдыхать, — сказал я, острожно протянув Коке колбасу.
Кока или не понял меня, или обиделся, или ему показалось, что протянутая к нему рука таит страшную угрозу, но он взмахнул лапой… Я отдернул руку. Коготок лишь прикоснулся к подушечке моего пальца, а кровь все-таки выступила.
Я с возмущением плюнул, отошел к столу.
— Ну и шут с тобой, — вслух выругался я. — За одну ночь ничего тебе не сделается… Сиди, вой, мяукай, шипи, выгибай дугою спину, стучи по полу хвостом, а мне наплевать! А вот на твоего хозяина мне не наплевать. Пусть только покажется! Я ему такую головомойку задам, такой кошачий концерт устрою, что он никогда больше не станет ловить камышовых котов. Ясно тебе, зверюга? То-то и есть, что тебе ничего не ясно. Мне тоже… Взял бы твой хозяин и пришел сюда. Ведь он целую ночь возился с тобой. Значит, накопил какой-то опыт. Пусть маленький, с ноготок, а опыт. Вот и подсказал бы, как мне обходиться с твоим благородием.
Я сел на стул, вытянул ноги под стол. Кока приподнялся, крадучись, пополз ко мне. И вот я слышу, как он укладывается на моих ногах.
— Ладно, спи, — сказал я вслух. — Страдать так страдать.
IV
Ночь. Я сижу за столом, Кока безмятежно спит.
Уже больше часа. Ног не чувствую. Они онемели. Самочувствие самое скверное. Выдернуть ноги опасаюсь. Кока может исцарапать меня. Каждое мое движение он принимает с настороженностью. Скрипнет стул, он приподнимает голову, подозрительно смотрит вверх. Знает, что где-то там, вверху, мое обличье, мои глаза. Только глядя в них, Кока своим взглядом мог сказать мне: «Не тревожь меня!» Но я упорно прячу глаза.
На улице начал накрапывать дождь. Мелкий, тихий, он поверг меня в отчаяние. Если завтра погода окажется нелетной, мне придется еще одни сутки мучиться. А то и двое. С ума можно сойти.
«Выдернуть бы ноги… Но ведь мяукать начнет! А голосок у него. Б-р-р-р!»
Сижу, страдаю, злюсь.
Пододвинул к себе книгу, начал читать. А не читается. Я подумал:
— Как мало надо человеку для полного счастья! Если бы выпростать ноги, растянуться на диване… Ничего больше мне не надо! А впрочем… Что, если выдернуть ноги, быстро вскочить на диван? Выть начнет? Пусть воет. Хоть лопнет. Ногу поранит? Заживет.
За окном послышались шаги. Я обрадовался.
«Наверное, жена с дочкой. Кока проснется, обратит на них внимание и… Свобода!»
Открылась наружная дверь, потом комнатная. На порог собственной персоной ступил Павел Тихонович. Я сделал вид, что большей радости, чем возня с камышовым котенком, большего удовольствия, чем чувствовать на своих ногах тепло Коки, в мире нет и быть не может.
— Добрый вечер!
— Добрый… Что, дома не сидится?
— Не то чтобы не сидится… Из кино идем. Женщины ко мне завернули. Моя супруга где-то раздобыла банку какого-то особенного варенья. Пошли пробу снимать. Я вот к тебе…
— А-а-а…
— Сейчас они здесь будут.
— Тоже с чего-то пробу снимать?
— Угадал. Твоя тоже где-то банку какого-то сока купила.
Павел Тихонович нагнулся, взглянул на Коку, удобно устроившегося на моих ногах, озадаченно присвистнул.
— Ф-ю-и-ть! И давно изволят почивать?
— Да уже часа два… Ночь.
— Ночь. Он же ноги тебе отлежал.
— Приходится терпеть.
— Ну и глупо. На вот… Держи линейку.
— Зачем она мне? Я не собираюсь чертежными делами заниматься.
— Держи. Концом линейки надави на задник тапочки, а ногу потяни к себе… Потом вторую высвободишь…
— Он царапаться начнет.
— Делай, что тебе велят. Вчера он тоже норовил выспаться на моих ногах… Я ему тапочки подсунул. Они у меня такие же… Козловые… Райпромкомбинатовские, шерстью наружу… Может быть, эти тапочки ему мать напоминают, а ты вместе с ними ноги тычешь ему под бока. Тоже мне… Не сообразить такой мелочи! «Зверей, птиц… Не счесть числа, сколько прошло их через мои руки!»
— Я никогда не хвастался, — обиделся я.
— Высвобождайся. Не всю же ночь ты будешь караулить его!
Линейка помогла. Кока настороженно следил за каждым моим движением, но когтей своих в ход не пускал. Это, видимо, потому, что ноги мои сами уползали, не захватывая с собой тапочек.
Освободившись, я облегченно вздохнул, готов был обнять Павла. Ни о какой головомойке даже не думал. Просто, такой я человек. Обижусь на кого, заглазно столько наговорю ему, а увижу… Самого безобидного упрека не выскажу.
Тут и женщины пришли. Мы с Павлом Тихоновичем тоже захотели отведать сока. А
