Степные миражи - Семен Данилович Пасько
— Это какая же скотина чуть мне на ухо не наступила?
И если это даже вы, человек, но безоружный, скажем, с палкой, он удирать не станет, спокойно поскачет и исчезнет в чаще. Если волк и лисица — давай бог ноги! Но и спасаясь, заяц всегда бежит по параболе, эллипсу или кругу, чтобы одним глазом видеть преследующего хищника.
Так что, если вам скажут, что заяц трус, — не верьте! Просто таким сделала его природа. В драку с хищниками вступать не может, главное же оружие — мужество и ноги.
Вот как бывает
На вершине холма рос лес. Жили в этом лесу зайцы — веселые беспечные ребята. Днем отдыхали, а когда наступал вечер, выходили пастись. Каждый ел то, что больше ему нравилось. Один налегал на кисловатую заячью капусту, второй — на сладкий костер безостый, третий обгладывал горькие побеги осин. Все были довольны.
Одному зайчишке захотелось отведать морковки. Все, к кому он обращался с вопросом: «Что такое морковка?» — глаза от восторга закрывали:
— Ах, ах и ах!
Про себя зайчишка решил:
«Этой же ночью сбегаю в село, раздобуду на чьем-нибудь огороде морковку».
Бежит зайчишка к селу, а у самого душа в пятках. Страшно. Село хоть и небольшое, а собак… Своры! Неровен час, наткнешься на какого-нибудь Барбоса — удирать придется.
Подбежал зайчишка в плетню, стал на задние лапы, насторожил уши… Тихо. Лишь где-то на другом конце села брехала собака.
«Бреши, — подумал зайчишка. — Тебя я не боюсь. Я боюсь той, что молчит».
Отыскал зайчишка дыру в плетне, пробрался на грядку, выдрал морковку, давай тут же есть. Морковка сладкая, сочная. Съел одну, выдрал другую. Та еще слаще оказалась. Сок так и брызжет.
Ест зайчишка морковку, глаза жмурит от удовольствия. И даже сторожиться перестал.
На пожарной вышке ударили в колокол. Ударили всего один раз, но зайчишка так испугался, что на какое-то время перестал соображать: где он, что с ним, потом пришел в себя, дал тягу. Прибежал в лес, перевел дух. Старый заяц лапами всплеснул:
— Слушай! Что с тобой? У тебя зубы красные, все в крови!
— В селе был, льва задрал.
— Здесь львы не водятся.
— Значит, тигра.
— И тигры не водятся.
— Тогда волка.
— Волков всех повыбили. Давно.
— Не знаю кто, что и где водится, кого и когда повыбили, а только какого-то зверя я растерзал. В клочья!
— О!!! — в один голос воскликнули зайцы. — Теперь храбрее тебя зверя нет!
Зайчишка выпятил грудь, с независимым и гордым видом прошелся по поляне. А по лесу покатился гул. То смеялись зайцы. Старые, молодые и совсем маленькие. И деревья смеялись, и травы, и ручей, что бежал через лес. Даже солнце, только начавшее подниматься из-за горизонта, не могло удержаться от улыбки.
Вот как бывает.
Птичий язык
Если я скажу, что птицы прекрасно понимают друг друга, скажем, сорока понимает язык вороны, грач — галки, славка — синицы, то найдутся люди, которые отнесутся к этому с недоверием, а то и на смех поднимут. Это, мол, неправда, выдумка. Тем не менее я берусь утверждать, что у птиц есть язык, недоступный пониманию человека.
Зима выдалась суровая. Даже старики не помнили такой. В январе выпал дождь, потом ударили морозы; деревья, кусты покрылись толстым слоем льда. На некоторых деревьях слой льда достигал двух сантиметров. Плохо стало птицам. Ни почку склевать, ни раздобыть насекомое, зимующее в складках древесной коры. Птицы потянулись из лесов и полей поближе к человеческому жилью.
Я взял несколько кусочков сала, перевязал каждый крест-накрест нитками, подвесил на ветках клена и черешни, что растут под окнами моей квартиры.
Гостьи не заставили себя долго ждать. Сперва прилетели две синицы большие, повисли вниз головами на кусочках сала и давай долбить. Устанут висеть, садятся на ветки, чистят клювы и все время поют.
— Пинь-пинь, пинь-пинь, пинь-пинь…
Но это была не простая песенка, а настоящий сигнал другим синицам: «Сюда, сюда летите, здесь есть еда!»
На голос синиц больших прилетела московка, потом синичка малая, откуда-то взялась редкая для наших мест гренадерка. К вечеру в палисадничке кормилось с десяток этих красивых и веселых пташек. Исклевали сало так, что оно походило на пчелиные соты. Некоторые ячеечки были сквозными. На другой день большую часть кусочков сала пришлось заменить новыми.
Так синицы всю зиму и вертелись возле нашего дома. Заодно с ними жили на дворе две пищухи, поползень, каждый день пестрый дятел старательно обстукивал деревья.
Потом пришла весна, наши гости разлетелись. Видно, подались в рощи, сады, дубравы и загородные парки выводить потомство.
Где-то в конце июля на нашем дворе появилась целая стая синичек, а с ними и поползни, и пищухи. Потом две горлицы опустились прямо к курам. Расхаживали, как домашние голуби, не проявляя почти никакого страха.
Совершенно неожиданно на вершину серебристого тополя села иволга. Да, да, дикая лесная иволга. Первым желанием было рассмотреть получше эту гостью. Я видел иволгу не однажды, но так близко — никогда. До чего же ярко наряжена! Спина, грудь — золотисто-желтого цвета, крылья — черные, вокруг глаз — темные кольца. Сидит на макушке дерева и свистит. Я подумал: это синицы, пищухи, поползень рассказали всему пернатому миру, что в городе есть дом, где любят птиц, помогают в беде и вообще всегда рады видеть и слышать их голоса. Вот иволга и прилетела… Иначе зачем бы понадобилось жительнице лесов, пугливой и осторожной иволге, появляться в большом и не понятном ей городе?
Теперь думайте: есть ли у птиц язык, понимают ли они друг друга?
Гусь с яблоками
Марья Ефремовна, или, как ее звали за глаза, бабка Маша, — расчетливая хозяйка. Она умела распорядиться своей и стариковой пенсией так, что денег хватало от перевода до перевода. У старика была одна слабость: любил он, чтобы по воскресеньям у него на столе дымился жареный гусь с яблоками. Но на базаре за среднего просили семь-восемь рублей. Если покупать в месяц четырех гусей, то где же набрать столько рубелей? Вообще-то бабка могла выкроить, но тогда пришлось бы отказаться от каких-то давних привычек. На старости это трудное, почти невозможное дело. Гусь с яблоками появлялся на столе раз в месяц, иногда два раза.
Задумалась Ефремовна.
«Что, если самой вырастить? Скажем, пойти на базар, купить гусиных яиц, — а они всего-то два с полтиной десяток, — посадить на них клушку.
