Степные миражи - Семен Данилович Пасько
— Чего же вы сразу не сказали? А я-то старался…
— И хорошо, что старался, — заметила хозяйка. — Тебе интересно, и нам, глядя на тебя, тоже интересно.
Я посмотрел на старуху, на Тихона Ивановича, улыбнулся. В самом деле, что плохого в том, что я подкармливал ежат не дикой лесной ежихи, а прирученной?!
Выпушка
В лесхозе была автомашина. Старенькая, много повидавшая на своем веку. Появилась она у нас, «незаконно». Когда Советская Армия разгромила ясско-кишиневскую группировку фашистских войск и пошла дальше, на запад, один из наших сотрудников обнаружил ее в груде разбитой немецкой техники. Привезли машину на лесхозный двор, отремонтировали, и она начала служить нам. Кряхтела, дребезжала, кашляла, но старалась не огорчать новых владельцев капризами. Случалось, иногда мотор отказывал, но ненадолго. Покопается шофер под капотом, поворожит ключами, и наша «антилопка» бежала дальше. Когда пришла пора регистрировать ее, то оказалось: мы — нарушители закона. Но все закончилось благополучно, ее оставили нам.
Как-то выскочили мы из Котовска, одолели длинный, затяжной подъем, дальше покатили легко и споро.
Вот и Лапушна, вот и поворот на Софию. Проскочили село, мотор вдруг поперхнулся, выстрелил и заглох. Машина остановилась.
Мы вышли поразмять ноги. У шофера что-то сразу не заладилось. И он по своей привычке начал ругать и себя, и машину, и того «умника», которому взбрело в голову приволочь развалину с кладбища немецкой военной техники…
К воркотне шофера я привык, моих попутчиков это вообще не трогало. Ходили взад-вперед, разговаривали, а я все время посматривал на заболоченную равнину. Вчера, когда мы ехали в Кишинев, заросли камыша подступали к самой дороге, а сейчас они отодвинулись метров на сто. Это колхоз для чего-то выкосил.
Остановился, чтобы прикурить потухшую папиросу, еще раз внимательно оглядел все выкошенное пространство, пробежал взглядом по далекой камышово-тростниковой стене, и показалось мне, что там что-то живое сделало движение: с чистого места шагнуло в камыш и замерло. Я напрягаю зрение и вижу совершенно отчетливо неподвижный столбик, очертанием, цветом напоминающий пучок старых сухих стеблей тростника.
— А ведь это птица, товарищи, — сказал я своим попутчикам. — По-моему, это очень редкая для здешних мест птица… Выпь…
— Где? Интересно…
Взял я три стебелька, воткнул их в землю так, чтобы они точно указывали направление на рыжий столбик. Мои попутчики охотно присаживались на корточки, подолгу «целились», но выпи так и не находили.
— Слушай, Петя, — сказал один другому. — Он нас просто дурачит…
— А ведь и правда, — согласился Петя. — А я то… Брюки даже выпачкал.
Оба обиделись.
— Вот же она… Рыжий столбик видите? Это и есть выпь.
— Кочка это, — в один голос сказали мои попутчики торжественно и, повеселев, добавили: — Конечно, если спьяна или, скажем, объелся чего… Тогда и кочку можно принять за живую душу… У нас вот друг был… Принял однажды корову за ворону. Выстрелил, а потом оказалось — все-таки это была корова.
Настала моя очередь обижаться. И я обиделся. Только не вслух. Просто молча сел, снял сапоги, закатал брюки выше колен и побрел к кочке.
Был конец марта. Топь хотя и оттаяла, но вода была такой холодной, что у меня внутри все вздрагивало. Что-то острое больно впивалось в подошвы, царапало щиколотки, а я шел и шел.
Когда до стены растительности осталось метров десять, я остановился. Не кочку, не пучок сухих листьев тростника увидел я: это была выпь. Она стояла столбиком, вытянув клюв и шею вверх… На шее — от подклювья до груди — четыре темно-рыжих полоски по белому. Точь-в-точь — стебли тростника. Где уж тут разглядеть птицу издалека, да еще людям, никогда, возможно, не видевшим выпи даже на картинках. Выпь стояла, как изваяние, не шелохнувшись, не моргнув большим круглым глазом.
Я внимательно обшариваю все пространство вокруг выпи. Неспроста же она стоит здесь в этой позе! И не ошибся. В метре от выпи было гнездо, и в нем трое совсем беспомощных птенцов.
«Так вот почему ты не улетела, не испугалась моего соседства… Детки твои здесь. Что ж, стой, а я пойду назад», — и, повернувшись, той же дорогой возвратился к машине.
В лужице вымыл ноги, вытер досуха портянками, надел носки, обулся, сделал две пробежки — метров пятьдесят туда и столько же назад. Чтобы согреться. Мои спутники ни о чем не спрашивали. Видимо, на моем лице было написано что-то такое, что они и без слов поняли: там была птица. Чуткая, осторожная, предпочитающая глухие, недоступные камышовые крепи, разве она могла знать, что кому-то потребуется камыш?
Заворчал мотор. Мы сели в машину. Когда тронулись, я спросил своих товарищей:
— Как будет, если выпь ласково назвать, уменьшительно?
Все стали думать вслух. Выпьючка. Выпьечка. Выпьюшка. Выпочка. Выпка. Выпонька.
Так мы ничего и не нашли.
Приехал я домой, пообедал, потом еще что-то мастерил для ульев, а у самого голова занята выпью. Не знаю, как оно получилось, а из какого-то укромного тайничка выпорхнуло слово «выпушка». Оно сразу понравилось мне. И сейчас тоже нравится. С легким сердцем я и выношу его в заголовок.
Храбрый зверь
Или из народных сказок пришло к людям, или от людей в сказки переселилось, сказать не могу, но что такое мнение бытует — это правда: медведь — туповат, но добродушен, волк — глуп и доверчив, но ловок, лиса — хитра и коварна, а заяц — любимый герой многих народных сказок — труслив и беззащитен.
Беззащитен. Верно. Ничего не поделаешь. Заяц — вегетарианец. Все у него устроено так, что даже маленькая хищная ласка может обидеть его.
А вот что трус… Тут уж, извините. Нет и нет. Самый мужественный и храбрый зверь в лесу. Даже в опаснейших, смертельных ситуациях он не теряет присутствия духа, сохраняет собственное заячье достоинство.
Вспугните медведя. Неожиданно. С криком, шумом, гамом, треском. Сорвется медведь со всех четырех лап и тягу даст. Но далеко не убежит. Метров через сто рухнет замертво. От разрыва сердца. Не умрет с перепугу — обязательно в штанишки накладет, а потом сам себя целый день в реке будет отмывать.
Волк, лиса, испугавшись, тоже удирают без оглядки, да еще с такой прытью, что вы и сообразить не успеете, куда они девались. И где остановятся — предсказать невозможно.
А заяц… Нет. Вспугнутый, он буквально взрывается и бежит прочь сломя голову, но… Не дальше пятидесяти-шестидесяти шагов. Там останавливается, поднимается на задние лапы, смотрит назад. В
