Фронт приходит к нам - Булат Шалвович Окуджава

с воротничком всегда…

Мы проходим мимо.

— Тебя бы в эту пазуху, — шипит Женька.

Мне очень хочется есть. Я говорю:

— Однажды мама зажарила гуся. Я отрезал вот такой ломоть без единой косточки. Мягкий-мягкий, и жир так и капал…

Женька вдруг рассердился.

— Ты перестань о шамовке говорить. Тут и без твоих воспоминаний тошно.

В комнате лейтенанта Безрукова нету. Вместо него сидит капитан с усиками.

— Где лейтенант Безруков? — спрашивает Женька.

— Он на фронте, — отвечает капитан, а потом поднимает голову и видит нас. — Вы кто такие?

У меня сосет под ложечкой. Все рушится.

— Мы разносим повестки, — говорит Женька.

— Ну и что же?

— Лейтенант Безруков обещал отправить нас на фронт.

— Ах, обещал… — говорит капитан и таращит глаза, — а если я вас домой отправлю и там вас выпорют?

Женька подходит к столу и говорит:

— Во-первых, вы не имеете права так с нами разговаривать, а во-вторых…

— А во-вторых, — произносит капитан, — убирайтесь отсюда, и чтобы я вас больше не видел.

Мы выходим оплеванные и униженные.

Мне хочется плакать. Я вообще никак не могу отвыкнуть от этой глупой привычки. Чуть что — и в слезы.

Женька говорит:

— Ладно, запомним. Идем, Генка. Теперь у нас одна дорога. Неделю на подготовку и все. Ты напиши про это стихи, напиши. Мы их пошлем в газету, и все узнают, как нам было трудно. Идем.

И встанут геройские маршалы

Пред светлые очи твои…

Мы приедем в Январск. Все кругом бегают. Дядя Юра банку с патокой несет, тетя Аня говорит: «Ешьте хлеба вволю, пожалуйста. Извините меня, дуру, что я вас тогда за пустяки ругала…» А мы пройдем мимо. Ну-ка, где тут капитан с усиками? Капитан прибежит. «Это ты?» — «Так точно, товарищи маршалы!» — «А помнишь?..» — «Помню, помню, товарищи маршалы». — «Разжаловать и на кухню картошку чистить!» Уж тогда он пожалеет.

В Январске появились эвакуированные. Это очень трудное слово. Сразу не выговоришь. Сначала я думал о них разное, а потом оказалось, что это беженцы.

— Счастливчики, — говорил Женька, — видели, как бомбы взрываются.

Они селились кто где, а некоторые не находили себе жилья. И женщины целыми днями бродили по улицам, а за ними волочились дети.

Я видел, как они, усевшись где-нибудь на лавочке или прямо на траве, ели хлеб с луком, или сухари, или еще что-нибудь.

Дядя Юра сказал вечером:

— Понаехали тут…

А тетя Аня щипнула свою бородавку и сказала:

— Теперь и на улицу не выйдешь — все чужие кругом.

— Какие же они чужие? — удивился Женька, — они наши…

Но дядя Юра рассердился. И все замолчали.

Патока залепила мне нёбо. Есть не хотелось.

— Генка, — сказал мне Женька на веранде, — Генка, сил больше нет терпеть. Или мы выполняем свой план или… или разорвем наши удостоверения и наймемся к моему дядьке сторожевыми собаками.

— Лучше на фронт, — сказал я.

Мы решили взять с собой противогазные сумки и уложить в них еду. В кладовке висели два противогаза дяди Юры и тети Ани.

— За неделю вполне соберемся, — сказал Женька.

Когда дяди Юры не было дома, а тетя Аня причитала над свиньями, мы тщательно исследовали кладовку. Мы набрали жареной кукурузной крупы, сухарей, взяли большой кусок соленого сала, который был приготовлен для базара; мы уложили все это в сумки от противогазов, а сами противогазы запрятали за мешок с кукурузой.

Мы спрятали припасы в кустах, рядом с миной.

— Не забыть бы компас, — сказал Женька, — а то на фронте вдруг в разведку идти, а куда идти — неизвестно.

Мы взяли компас со стола дяди Юры. Стрелки в нем не было, но ведь ее всегда можно сделать.

Закончили приготовления, вышли на улицу, уселись на бревно напротив ворот, стали совещаться.

По улице шла женщина с черной кошелкой в руке, а за ней плелись маленькие мальчик и девочка.

Женщина очень напоминала мою маму.

Вот почему я ее заметил.

— Эвакуированные, — сказал Женька.

Женщина остановилась возле наших ворот и долго читала про собаку. Потом заглянула в щелку. Потом снова прочла.

— Вы к нам? — спросил Женька. И беженцы разом оглянулись на него.

— Ты здесь живешь, мальчик? — спросила женщина. — А комната у вас не сдается?

У нее было очень измученное лицо. Она говорила тихо и просительно, а ее маленький сын смотрел то на мать, то на Женьку, приоткрыв рот.

— Это не мой дом, это моего дядьки дом, — сказал Женька, нахмурившись, — комнат свободных у него сколько угодно, но только он не любит эвакуированных, и, вообще, таких, как он, взрывать надо.

— Что ты, что ты, мальчик… — удивилась женщина, — я думаю, что нас он пустит, — она беспомощно развела руками, — как же иначе… куда же я с детишками денусь? Ведь правда? Их папа на фронте воюет… Я сейчас сама поговорю с твоим дядей, ты только подержи собак, хорошо?

— Собак никаких нету, — сказал я.

— Смело идите вперед, — сказал Женька.

Но тут отворилась калитка, и вышла тетя Аня.

— Пожалуйста, пожалуйста, — сказала она, — доктор принимает. Заходите, пожалуйста.

— Мы не к доктору, — тихо проговорила женщина, — мы ищем комнату… я с детьми… нам очень мало места нужно, мы все трое можем на одном тюфяке уместиться… Видите? Они такие малыши…

Тетя Аня очень удивилась, ее бородавка взмахнула волосиками, как крылышками.

— Извините, — проговорила она, — но у нас у самих дети, и мы сами в тесноте мучаемся. Извините.

Калитка захлопнулась.

Женщина пожала плечами, потом вдруг подняла голову и долго вглядывалась в номер нашего дома.

Девочка заплакала.

Женька похлопал мальчика по плечу и сказал:

— Ничего, не расстраивайся. Скоро мы взорвем их.

— Бомбой? — спросил мальчик.

— Миной, — сказал я.

Они пошли по улице, а Женька сказал:

— Все, Генка, терпенье мое лопнуло.

Вечером, когда мы доедали патоку, а дядя Юра подсчитывал, сколько наши сдали городов, кто-то принес письмо.

— Ну, вот, — проговорил он, глядя на Женьку, — твоя мать и забирать тебя не хочет. Пишет, что в Москве очень трудно… А мне что же, легко?

Я увидел, как покраснел Женька. Это он разозлился.

— А твоя мать и писать не думает, — сказал дядя Юра мне, — подкинула сыночка и айда…

Я тоже, наверное, покраснел, потому что лицу стало горячо. И мне представились два провода от мины, и как я их свожу…

— Ничего она не подкидывала, — сказал я.

— Нет, подкинула, — сказал дядя Юра.

Мина грохнула, и все полетело кувырком, и запахло порохом, и от дяди Юры остались рожки да ножки.

— Нет, не подкинула! — крикнул я.

— Нечего с