Фронт приходит к нам - Булат Шалвович Окуджава

нас по половине.

— Так вот, товарищи командиры, — сказал он, — первое задание будет таким: эти повестки в максимально сжатые сроки нужно доставить по адресам. Готовы ли вы выполнить это ответственное задание?

— Готовы, — грустно проговорил я.

— Так точно! — крикнул Женька.

На улице Женька сказал мне:

— Ты не горюй, Генка. Так всегда проверяют. Будто бы пустячок поручили. Другой подумает: что́, мол, с таким пустячком мучиться, да и выполнит как-нибудь. А эти, которые поручили, они смотрят: пустячок плохо выполнил? Плохо. А как же ему серьезное доверить? Вот увидишь, следующее задание будет такое, что держись… Я знаю.

Уже стемнело, когда мы вернулись к моему дому. В комнате горела лампа. Мы подобрались к окну. Мама читала письмо и плакала.

— От папы письмо? — крикнул я.

Она вытерла слезы, улыбнулась и кивнула Mile.

Мы влетели в комнату.

— Что он пишет? — спросил я.

Мама развернула письмо.

— Пишет, что скачет с Буденным по степям, стреляет, а кругом кровь течет рекой…

Я тотчас все понял.

— Молодец твой папа, — сказал Женька, — с самим Буденным рядом скачет.

— Только вот одного не могу понять, — сказала мама, — почему это он меня по имени-отчеству называет и почему так много ошибок в письме сделал?

У меня горели уши, и я смотрел в окно.

А Женька сказал:

— Там такое сражение, что он, наверное, все правила грамматики позабыл.

…Мы сидим во дворе. А в окно видно, как мама плачет. Она нас не видит, а мы ее видим. Вот она платок к глазам подносит.

Женька молчит и сопит.

Зачем мы только это письмо писали!

Глава третья

о том, как трудно все-таки быть самостоятельным

Уже неделю я живу без мамы в доме Женькиного дяди, зубного врача. На воротах его дома одна под другой надписи:

«ОСТОРОЖНО!

В ДОМЕ ЗЛАЯ СОБАКА!!!

ЗУБНОЙ ВРАЧ.

Ю. А. Корольков»

Мы с Женькой спим на раскладушке на веранде. Ложимся «валетом». Как это все получилось?

Вдруг пришло известие, что мой папа тяжело ранен. Он где-то далеко в госпитале. И мама сказала мне:

— Женин дядя знал меня еще девчонкой. Он согласен, чтобы ты пару недель прожил у них. Ты их слушайся, Геночка, слушайся, пожалуйста… ты же видишь, что делается кругом.

И слезы текли по ее лицу.

Конечно, она волновалась за папу.

Женька, когда узнал, что папу ранило, сказал:

— Здорово, наверное, было! Такое, наверное, сражение, что пули, наверное, как дождь сыпались.

Вот мы с мамой попрощались.

Дядя Юра сказал:

— Вы ему скажите, чтобы слушался меня и тетю Аню…

А тетя Аня потрогала свою черную бородавку на щеке, похожую на жука, и сказала:

— И чтобы яблоки без спроса не рвал в саду…

И вот мне так не захотелось оставаться! Но я ничего маме не сказал.

А Женька стоял все время рядом.

— Ничего, — сказал он, — со мной Генка не пропадет.

И мама уехала.

Дядя Юра с утра надевает серый пиджак с латками и идет на рынок с корзиной всяких вещей. А потом принимает больных, и они кричат у него в кабинете и ахают.

Во дворе гуляет коза Машка, куры, гуси, в сарае два борова топчутся. И тетя Аня целый день варит им всякую бурду.

А мы с Женькой разносим повестки, и лейтенант Безруков сказал, что еще чуть-чуть, и все решится.

По вечерам мы пьем чай и едим хлеб с патокой. Это мировая вещь — патока. Побольше бы ее было. Когда кончится война, буду есть только патоку, только с белыми булками, да еще в чай буду класть пять… и шесть кусков сахару. Когда мы пьем чай, дядя Юра читает газету и говорит:

— Ну-ка, ну-ка, поглядим, как тут вояки наши отличаются? Ай-яй-яй… опять город оставили…

И потом спрашивает у меня:

— Что же это твои отец плохо воюет?

Я молчу.

А Женька говорит за меня:

— Его отец тяжело ранен.

А мне уже совсем не хочется есть патоку. Но я молчу.

Вечером мы лежим с Женькой и думаем каждый о своем. Вот звезда упала. За стеной пробили часы. В саду деревья шуршат листьями. Женька сопит носом.

«Мама, мамочка… вот лежу я один, твой сын, и думаю о тебе. Вот неделя прошла, и мне без тебя очень трудно. Я не люблю этот дом. Здесь смеются над папой».

Падают звезды. И у меня получаются такие стихи:

Звезды сыплются нам в лица,

Мы лежим, и мы молчим.

Почему же нам не спится?..

А четвертая строчка не вышла. Почему? Почему? Женьке понравились стихи. И он даже продолжение придумал.

— Потому что нас не берут в Красную Армию.

— Это нескладно, — сказал я.

— Зато правильно, — ответил Женька, — завтра пойдем к лейтенанту, и никаких.

— Женька, а если нас обманули? Если нас никуда не возьмут?

— Возьмут.

— А если?

— Тогда мы сами уйдем. Сядем в поезд. Доедем до Москвы. Из Москвы на каком-нибудь грузовике — и прямо на фронт. Заедем по пути к твоему отцу. Уж я не растеряюсь.

Падают звезды. Как много звезд! Интересно, куда они падают? Почему ни одна во двор не упадет? Вот бы придумать такую машину, чтобы звезды притягивала. Повесил звезду под потолком, и она горит, и светло, и за керосином в очереди не стоять.

Как это Женька сказал? «Тогда сами уедем»? Едем, едем — и вот я и маму и папу увижу? Прощай, Январск, прощайте пыльные улицы, прощай, лейтенант Безруков.

А Женька говорит:

— Вот бы распрощаться с дядькой моим и перед отъездом в буфет, в банку с патокой, мину положить. Как ударила бы — все вдребезги.

— Хорошо бы, — говорю я, — давай так и сделаем.

— Завтра же, — говорит Женька, — начнем мину делать. Я знаю, как это нужно. Пара пустяков.

С утра мы делаем мину. Женька командует. Мне не обидно. Я все равно не умею командовать. Я смешиваю уголь с песком, а Женька набивает этой смесью старую консервную банку. Потом мы прикрепляем к банке два ржавых провода.

— Теперь, — говорит Женька, — остается раздобыть капсюль.

Я поднимаю мину.

— Осторожно! — кричит Женька и отскакивает в сторону. — Если провода соединятся — нам крышка!

— Без капсюля?

— А вот и без капсюля… Эта штука капризная.

Мы прячем мину за кусты. Мы идем в военкомат.

На углу стоят соседки. Я слышу, как одна говорит:

— Вот ведь живут ребята, как у Христа за пазухой. Этот вон вишь какой всегда гладкий,