Санька - Виль Фролович Андреев
— Куда я пойду? Убьет тятька!
Ну, мальчишки тогда и посоветовали отмыть все, и полез я в реку. А потом весь день так и бегал голышом, пока рубаха не высохла. Ладно еще тепло было. Лето. А кабы осень?
Вечером, однако, надо и к дому. Согнали коров. Наказал мальчишкам, чтобы ни гугу, а у самого душа в пятках. Убьет ведь отец. Как есть убьет!
Сижу за ужином и чую на себе отцов взгляд. Пристально-пристально на меня смотрит, будто насквозь хочет меня разглядеть. А я что? Ем, да покрякиваю, всеми силами стараюсь вид делать, будто ничего мне не ведомо. Охота ли помирать не повидавши жизни.
Сидел, сидел отец, да этак-то ласково спрашивает:
— Илюш! Ты почто днем домой приходил? А?
Вытаращил я глаза, соображаю, на пушку меня берет, али уже все знает? А в голове тукает от напряжения. Тук-тук. Тук-тук. Нет, думаю, не должон знать. Ведь я следы свои убегая затер. Да и голос у отца больно ласковый, никогда так не разговаривал.
— А нашто, — спрашиваю, — мне домой? Разве бросишь коров?
Помолчал отец, сидит, подперши кулаком щеку, и глаз с меня не спускает.
— А ты, — говорит, — припомни. Может, зачем и приходил.
Только где уж там. Признайся, думаю, так сразу плетка по спине заходит. Запорет отец. Сижу, отпираюсь.
— Ну, ладно, — согласился отец. — А зачем рубаху стирал?
Между прочим, рубахи мы часто сами стирали, если измажешь, чтобы дома не попало.
— Так она грязная стала, — отвечаю, а у самого волосы на голове шевелятся.
Одним словом, не признался я. Нет. А вскоре беда приключилась. Захворал отец и помер.
Старик ссутулился, опустил голову и некоторое время сидел не шевелясь, а потом заговорил опять.
— Вот, парень. Много лет с той поры прошло, а нет-нет, да кольнет в сердце. А что если отец от горя помер?
Долго сидели молча. Вспомнил Санька разбитую посуду и свои скитания по тайге и неожиданно спросил:
— А вас бил отец?
— Хе! — усмехнулся старик. — Бывало. Но поделом. Зря не трогал. Справедлив был покойничек, царствие ему небесное. Да чего это я с тобой разговорился? Дел и без того полно. Беги, парень, погуляй, а мне недосуг.
Но Саньке уходить не хотелось. Умоляюще поглядев на деда, попросил:
— Можно еще немного? Я про скрипку хотел спросить. Это правда, что вы спасли музыканта?
— Кто это говорил? — насупился старик. — Ишь, языки-то без костей. Только бы и чесали их.
— Так хорошее же говорят, — не отступал Санька. — Говорят, будто он так играл, что плакали все кругом?
Дед перестал сердиться, вздохнул. Морщинки на его лице разгладились, лицо подобрело. Он любовно поглядел на скрипку и опустил голову. Наверное, больно вспоминать пережитое. Лучше уж не расспрашивать. Но дед распрямился и заговорил тихо и печально:
— Бывают, малец, в жизни такие зарубки, что ни время, ни годы не в силах их стереть. Вот и музыкант этот сидит в сердце крепко. Хороший это был человек. Умный. Вот годы только, будь они неладны, выпали на долю трудные. Голод был. Ты еще и не знаешь, что это за штука. И, дай бог, не узнать. В деревне оно еще ничего, жить было можно. А в городе? Там только тем и жив человек, что заработает. А когда заработка нет? Вот и шли горожане по деревням, чтобы выменять хотя бы отрубей. Пошел и он. А от города сюда путь не ближний, полторы сотни верст. Потом и зима стояла лютая. Ну и не дошел. Свалился возле самого села в голодном обмороке. Пока лежал, ноги и отморозил.
Дом мой в ту пору стоял в аккурат на краю села. Эвон, видишь в окнах маленькие форточки сделаны. Это чтобы, не выходя из избы, по волкам стрелять. Много их в те времена порасплодилось. По селу, как у себя дома, разгуливали.
Так вот. Возвращался я в тот раз домой. Смеркалось. Лошаденка моя вдруг метнулась с дороги в сторону, и увидел я человека. Вот, пожалуй, и все. Привез его к себе. Отогрел, оттер, да только ног не спас. Как стеклянные они у него сделались. Не помогли и в больнице. Так пониже колен и…
Дед махнул рукой и опять пригорюнился.
— Вот и прикинь, — сердито вдруг сказал старик. — Куда ему такому было теперь? На коленках ходить? Побираться? Так ведь человек же он! Живая душа! Был бы еще молодым. А в такие годы да после долгого голодания… Словом, оставил у себя. Мне что? С моим печным ремеслом и в неурожай жить можно. Сложил, к примеру, печь, а за это добрый мужик и мучки даст и мясца. Кто чем богат.
Недолго только после того прожил музыкант. Совсем мало. Но как, бывало, на скрипке играл! Как играл! Возьмет ее, голубушку, в руки, тронет смычком струны, и у тебя сразу сердце слезами и радостью наполняется. Все село собиралось под окнами. Бабы, так те, не стыдясь, ревели. Пронимало и меня. Да и как не проймет, если музыка в самое сердце проходит.
Старик покачал головой и вдруг уставился на Саньку.
— Ну, будет нутро-то из меня вытягивать! Иди, парень! Иди!
Не знал Санька, как дорого обходились деду такие воспоминания. После них по целой ночи не мог он смежить глаз. А наутро просыпался больным и разбитым.
* * *
Бывают в жизни такие отвратительные дни, когда с утра и до самого вечера преследуют сплошные неудачи. Началось с утра. Во время завтрака Санька уронил кружку с горячим чаем на колени. Ладно еще, чай успел поостыть, не ошпарил. Но ноги горели долго. В школе, на первом же уроке получил единицу за то, что во время диктанта заглянул в тетрадь соседа. После урока заторопился в коридор и, чтобы сократить путь, полез между партами. Но нечаянно зацепил рукавом чернильницу. Фиолетовый ручеек пробежал по парте через разложенную тетрадь Коськи Собакина, и расползся лужицей на скамейке. Братья тут же приперли Саньку к стене, но до драки дело не дошло. Ребята из общежития встали на защиту. Обозленные братья пригрозили рассчитаться потом.
Настроение было испорчено. Домой после уроков не хотелось, свернул к дому Игорька, узнать, почему он уже два дня не выходит на занятия.
Игорь лежал в постели с мокрой тряпицей на голове. Захворал.
Просидел у них почти до вечера. А когда засобирался уходить, вернулся с работы Аркадий Николаевич и заставил вместе с ним
