Сергей Гусаков - Долгая ночь у костра (Триптих "Время драконов" часть 1)

: Сам по себе он не существует — как не существуют сами по себе персонажи книг, магнитных записей и кинофильмов,— но когда мы раскрываем книгу или смотрим фильм, слышим чей-то рассказ — в нашем сознании возникают образы лиц, описанные хранящейся в книге или на ленте информацией,—

— И точно так же оживает дух этого человека, когда мы приходим в пещеру: в место, с которым он связан информационно, как герои книг — со страницами книги, сколько её ни тиражируй. И потому его можно встретить в любой пещере — ибо отличия их друг от друга для сущности его не более, чем бумага книжных страниц для описанных в них героев. Только Дух человека — информация о нём, запечатлённая в камне — энергетически отличается от вымышленных персонажей. И степеней свободы у него много больше.

... Говорят, зовут его все Белым Спелеологом, и ходит он вслед за группами туристов под землёй — специально разгильдяев и разных вредных типов высматривает. И не дай Бог, попадутся ему какие-нибудь чайники бойкие. Он тогда и пикеты ориентировочные перепутает — или так спрячет, что вовек не найти — и узлы на верёвках, слабо затянутые, распустит,— а то и вообще все верёвки вниз сбросит, как и ему когда-то.

: Так или нет — да только действительно под землёй всякие странные, а то и страшные истории происходят. А особенно он не любит, говорят, плановых туристов, официальных спелеологов и “спасателей”. Этим ему вообще лучше не попадаться. По крайней мере — живым. Правда, если ему хороший человек встретится — который сам по себе ходит или с группой настоящей — маленькой, без шума и гама; такой, где все друг другу — действительно друзья и вниз за красотой подземной спускаются или чтоб постичь Мир Подземли — а не на время, рекорды ставить, по верёвкам лазая — как нормы ГТО сдавать,— так он им специально такие пещерные красоты и тайны открывает-показывает, что никому из смертных себе даже не вообразить...

Что ж: может, и правда. Ведь те два его бывших приятеля — что погубили его когда-то — так и погибли под землёй. Не судьба им была больше под землю спускаться. У одного верёвка лопнула — когда он как-то без страховки на даче полез известное место чистить,— а на другого плита упала: в подземном переходе, и сверху гружённый щебёнкой “камаз” для надёжности. Вот так.

— ЛЕГЕНДЫ?.. Пусть. Только не из пустого места эти легенды берутся. Не может человек придумать того, чего в Природе уж совсем быть не может < даже чёрт, как известно, является комбинацией весьма распространённых деталей; маски колдунов, замечательно отображённые в гротах массива Тассили, вполне могли подвигнуть христианских миссионеров “первого поколения” на отождествление языческих культов с нечистой силой,— а прообразы сказочных драконов господствовали в небе Земли во время образования пластов мела и известняка; в пещерах, образовавшихся в этих пластах, спустя миллионы лет жили люди — и “считывали” во сне или же “под мухомором” или пеотлем отражённую в них информацию — выводы делайте сами >. Ведь если разобраться — как случилось, что разные народы в разное время — культуры разные, и никаких связей или же влияний, заимствований! — говорят практически об одном и том же?

: Во Франции, Италии и Испании — Ева. “Эва” на романских диалектах, потому что в этом слове они не “е”, как мы, а “э” произносят.

: Позови её три раза под землёй — то есть как бы три брата, три сына её позвали... Иди за ней — она ведь к выходу вывести хочет, наверх, на поверхность. Только верь — и ничего не бойся. А кто боится — что ж... Как там в Греции было — если прямо смотреть не можешь, смотри в щит. В зеркало. Как увидел, что выход близко — обхвати эти камни руками, этой земли держись,— а не на плоды своего зашуганного воображения, страхом и неверием отравленного, любуйся,— и выйдешь.

: Я так думаю.

Ведь тоже самое — Хозяйка Медной Горы уральская и те легенды, что рабочие оренбургских рудников и каменоломен Ижорской возвышенности рассказывали. И Белый наш — как и старик шубин — при работе людей под землёй с землёй связанные,—

: Есть нечто такое в Белом Камне. В Земле. Общее.

Может, это вся наша жизнь, спрессованная в когда-то живой извести?

— Камень не ведает Времени.

: Как, может, и то поле — незримое поле жизни, биополе информационно=энергетических структур, что запечатлено в известняке. В котором — в каменоломнях наших — запечатлился в-на стенах каждый удар рабочего кайлом,— каждый замах его, свет тусклого масляного светильника или лучины,— даже взгляд, которым он оценивал переплетение трещин свода и стен, прикидывая, как лучше вести разработку — а значит, мысленно как бы уже нанося эти удары...

... и в котором отражаемся Мы, Приходящие Сюда.

: Все наши мысли, слова и чувства.

— Ибо “не может человек вообразить ничего такого, чего не видел на самом деле”.

: То есть того, чего не может быть — так или иначе.

ГОЛОС ЧЕТВЁРТЫЙ — К СЛОВУ О ФАНТАЗИИ:

За завтраком они снова начинают свой дурацкий трал.

— Глядя на тебя,— сообщает Егоров, уставясь на Сталкера ( конечно, Сашка произносит не “глядя”, а “блядя”, но я не хочу так писать; уже говорил, почему ),— невозможно оторваться от ощущения, что человек произошёл от свиньи.

Крепкий аргумент. Только все его аргументы я давно наперёд знаю. Это даже не шахматная партия, а так — домино. “Козёл”.

— Зато глядя на тебя,— машинально отзывается Сталкер, продолжая невозмутимо разбрызгивать ложкой суп по всему столу — и причавкивать при этом, явно “в пику” Сашке,— трудно поверить, что хотя бы незначительная часть человечества не произошла от приматов с неустойчивой психикой. Да.

Этот игрок посильнее — да только и его “все ходы у меня наперёд записаны”.

Под частью человечества он, конечно же, подразумевает себя.

И чего они так собачатся? С каждым днём всё больше и больше. И уже не понять, всерьёз — или пока в шутку. Может, от того, что мы уже неделю под землёй? Наверное. Вот и начинаем потихоньку надоедать друг другу. Но мне лично пока ещё никто не надоел. И Пищеру, кажется, тоже.

Следить за ними не интересно, и некоторое время я представляю, как мы тут сидим, едим, треплемся — и вдруг к нам в грот кто-то заходит. Не Двуликая, конечно — люди.

Не получается. Стена. Значит, никто не придёт. Потому что завал.

Представляю ответ... Нет, не из-за завала. Просто не придёт: сюда. Так получается. Хорошая штука эта “угадайка”. А завал уже почти и не представляется — словно и нет его. То есть он, конечно, пока есть — но будет недолго. Недолго ему уже осталось — и он стал словно ненастоящий, призрачный. Будто не из камней — а нарисован. Нарисован: кем? Не понять. Потому что нельзя задавать неопределённых вопросов.

И я думаю — когда уже записываю эти строки — что пишу я очень как-то неопределённо. И дело тут не в словах, которых мне не хватает. Мне не хватает по-настоящему совсем иного. Ведь даже если я буквально — слово в слово — запишу всё, что говорит Пищер и Егоров, или же, как думаю сам — получится белиберда. Как потом ни исправляй и ни переписывай. Потому что когда говорим, мы половину всего как-то подкрепляем жестами, интонацией — или используем слова друг друга, а то и цитаты из каких-то пословиц, песен, чужих фраз... И часто мы их не совсем так говорим, как они звучали — а по-другому, слегка переиначивая. Иногда оставляя только ритм фразы ( эти слова “ритм фразы” я нахожу после очень долгих раздумий и зачёркиваний ) — я не имею в виду, как Егоров переделывает все слова подряд — со смыслом и без, наобум, лишь бы не произнести правильно, а хочу сказать о другом: об интонации ( слово подсказывает Пищер ). Эти переделки/не/переделки ( решил записать так ), например, как писать? В кавычках? Но ведь это не цитата. Пищер говорит, что это называется перефраз. А как пишется перефраз? Никто не знает. Но как-то его выделять надо, иначе теряется смысл.

Егоров говорит, что мне просто не хватает слов. Дескать, лексикон беден. Но если я заменю слово “лексикон” на “словарь” — что изменится?.. Ничего. Дело всё-таки в интонации. Как в китайском языке — там точность понятия достигается не нагромождением в принципе одинаковых слов, но тоном произношения, что почти не передаваем на бумаге. А потому все попытки ввести там знаковое, то есть буквенное письмо, провалились: иероглифы, что по-разному обозначают почти равно звучащие слова, несут больший смысл. И передают истинное звучание фразы.

Мне не хватает знаков. И ещё. Иную фразу мы словно не договариваем: не ставим точки, так мы её произносим, переключаясь на что-то иное, и если я, записывая её, поставлю точку или как-то начну переставлять и изменять слова, чтоб получилось закончено, красиво — это будет уже совсем не то, что было сказано. Или как подумалось. То есть — ложь.