Когда кончается детство - Александр Владимирович Чхаидзе
Восьмой «а» недовольно и многоголосо заворчал, но Майя вскинула руку, призывая к тишине.
— Гурам не стал говорить, кого он имел в виду под «героями»-драчунами. А я скажу. В первую очередь это такие, как Тамаз Миндадзе…
В зале опять загалдели, и все обернулись к Тамазу. Тот счел ниже своего достоинства ввязываться в спор с Майей.
— Человек проявляет героические черты в минуту тяжелых испытаний, — сказал он, — когда нужно преодолеть сложнейшие препятствия. Для этого совсем не обязательно, чтобы он с детства был образцовым пай-мальчиком. Вспомните Павку Корчагина: и курил, и дрался, и ругался на чем свет стоит. Или Сергей Тюленин из «Молодой гвардии». До войны для учителей он был недисциплинированным, трудным учеником, а в минуту испытаний оказался героем. А Гурам разделил так: если ты отличник, значит, ты и будешь героем; а если получаешь двойки и нарушаешь дисциплину — тогда извини-подвинься… Давайте не будем хвастаться хорошими отметками. Ни перед родителями, ни перед учителями. Отличная учеба — обычное дело. В нашем возрасте пора думать о делах поважней…
Тамаз сел.
— Правильно! — крикнул кто-то. — Двадцатичетырехлетний Киквидзе командовал дивизией!
— А четырнадцатилетний Гайдар — полком!
Секретарь комитета комсомола Нодар Метревели спросил Тамаза:
— Выходит, учиться на отлично необязательно?
— Теперь в героях — двоечники! — пошутил кто-то.
— Потому-то и Тамаз Миндадзе стал хуже учиться!
— Герой нашего времени!..
— Тамаз Миндадзе — Дон-Кихот, и больше ничего! — раздался в шуме звонкий голос Майи.
Залико счел ужасно оскорбительным обвинение в донкихотстве и крикнул Майе:
— Эй, ты, придержи язык!
— А ты Санчо Панса!
— А ты… ты!.. — Залико задохнулся от возмущения.
— Успокойтесь! Перестаньте! — тщетно призывала к порядку Тина Геловани. — Тише!..
Платон Боцвадзе давно убрал свою газету в карман пиджака.
Елена Голиадзе стояла лицом к залу и растерянно озиралась.
Давид Гавашели, пряча улыбку, покачивал головой.
Зал гудел.
* * *
Восьмой «б» толпился перед стенгазетой и хохотал.
Кто-то читал вслух:
Ни к чему нам с тобою учиться,
В руки сабли и копья возьмем.
Верный Санчо, ты не кручинься,
К славе вместе с тобой мы пойдем!
Четверостишие было написано под карикатурой. А рисунок изображал Тамаза и Залико, наряженных, как Рыцарь Печального Образа и его верный оруженосец. Тамаз восседал на тощей лошаденке, Залико — на лопоухом ишаке; оба держали в руках ручки, длинные, как копья, и отчаянно бились с ветряными мельницами, на крыльях которых были нарисованы учебники, тетради и прочее. Ни для кого не составляло труда узнать в карикатуре Тамаза и Залико, особенно после позавчерашнего собрания. Но для пущей ясности на месте голов художник наклеил маленькие фотокарточки Миндадзе и Менабде. В газете была еще одна карикатура: перед зданием школы стоит «Волга» и из нее вылезает огромный, пузатый Гамлет с огромным, пузатым портфелем.
…Гамлет сидит за партой и не знает, злиться ему или смеяться вместе со всеми.
Но вот открылась дверь, и в класс вошли Тамаз и Залико. Тамаз окинул взглядом карикатуру, потом поискал глазами Бадури Бакрадзе.
— Если не ошибаюсь, ты редактор этой газеты?
— Я, — ответил Бадури.
— А кто художник?
— Тебя это не касается!
— Сними сейчас же! — сказал Тамаз тихо.
— Не сниму!
— Я сказал — сними!
— Нет!
— Тогда я сам… — Тамаз направился к газете.
— Ты что, спятил?! — крикнул Гурам.
Перед стенгазетой встала Майя.
— Отойди! — предупредил ее Тамаз.
— Не тронь газету!
— А тебе что за дело?
— Я это нарисовала!
— Ты?!
— Да, я! — повторила Майя и с вызовом посмотрела на Тамаза, словно говорила: теперь ты все знаешь, посмотрим, что будет дальше.
— Твое счастье, что ты девчонка! — сразу сникнув, проговорил Тамаз.
Но Залико не согласился с ним:
— Ну и что, что девчонка? Надо разок ее проучить, а то много на себя берет.
— А ты попробуй!
— Полундра, учительница идет! — крикнул выставленный у дверей дежурный.
* * *
Разорванная пополам стенгазета лежала на учительском столе. Вокруг волновались ученики.
— Газету сорвали!
— Кто посмел?
— Совсем совесть потеряли!
Хоть Гамлет и вне подозрений, он волнуется, заглядывает каждому в лицо:
— Честное слово, это не я!
— Да уж конечно…
— Спокойно, Гамлет, следствие разберется!
— Оставь его…
— Вряд ли кто-нибудь из другого класса пришел срывать нашу газету, — говорит Гурам.
— Да и диверсанта на такое дело не пошлют — овчинка выделки не стоит! — шутит кто-то.
— Ночью гроза гремела, так, может, ее молнией прошило!
— Ладно, хватит шутить! — рассердился Датуна Ратиани, и его румяные щеки еще больше покраснели.
Из уважения к самому сильному человеку в классе все смолкли и выжидающе воззрились на него, но Датуна больше ничего не сказал, подошел к своей парте и с трудом втиснулся в нее.
— Это мог сделать только кто-то из наших…
— Верно!
— Но кто?
У каждого на языке вертелся один ответ, но все помалкивали.
Наконец Гурам не выдержал:
— Да хватит нам играть в прятки! Газету сорвали Тамаз и Залико.
— Верно! — согласились все.
— Конечно, они!
— Больше некому!
— По мне, пусть она хоть сто лет висит!
В дверях показались Тамаз и Залико.
Их удивила тишина, вдруг наступившая в классе с их появлением, и неприязненные взгляды товарищей.
— В чем дело? — спросил Залико.
— Как будто он не знает! — проговорил Бадури.
— Хватит ломаться! — крикнул Гурам.
Тамаз увидел на столе разорванную газету и все понял. Взглянул на Залико, но тот, казалось, был удивлен не меньше его.
— Почему ты сорвал газету? — Гурам встал у Тамаза на пути.
— Я не срывал газеты!
— Тогда Залико…
— Кто? Я?! — взорвался Залико. — Но, но, но! Болтун! Нужна мне ваша газета! Вы хоть книги про меня рисуйте — мне плевать.
— Мы с Залико всегда вместе приходим в школу и сегодня у вас на глазах вошли в класс.
— Странно! — проговорил Бадури.
Тамаз и Залико положили портфели в парты и вышли.
— Мне тоже кажется, что это не они, — проговорила молчавшая до тех пор Майя.
— Кто же тогда?
— Стоп! — вдруг вскинул руку Бадури. — Кончай шум! Я узнаю, кто это сделал, дайте только срок.
— Как ты узнаешь?
— Шерлок Холмс опять за свое! Лучше склей газету и повесь на место.
— А вот увидим! — убежденно повторил Бадури и перенес газету на свою парту.
Он никому не открыл своего секрета. Целый день исследовал стенгазету, в одном углу которой темнел отпечаток большого пальца. Редактор газеты мог поручиться всем на свете, что, когда газета висела на стене, этого отпечатка не было. Остальное было, так сказать,
