Степные миражи - Семен Данилович Пасько

— Так, Стойко. Правильно судишь. Молодец!

Стойко из тех же саней, где хранились дедушкины валенки, достает огромный амбарный замок.

— Вот тебе запор. Переоборудуй амбар под конюшню, на ночь вешай этот замок, и никакой ворюга не сведет лошадей со двора.

— Спасибо! — и Соня бросается мужу на шею. Борис бормочет:

— Ну чо, ну чо, ну чо?

— Может, теперь не надо в партизаны? — полными слез глазами смотрит Соня на мужа.

— Ты что? Это как же? Ежли, значит, дали лошадей, так и не надо воевать? Ты не бойся, я вернусь… Лошадок береги. Свинью под нож… Что припасено для свиньи — пусть для лошадей… В амбаре есть овсюжок, ячмень…

— Как же под нож? На племя ж хотели оставить.

— Лошадей сбереги… Разобьем колчаков — поросенка завсегда купим… Теперь совсем по-новому заживем… Иди, Соня…

Стойко подает ей поводья. Прямая, высокая, она идет медленно. Глаза улыбаются, а по щекам текут крупные, как горох, слезы.

Один маштак губами стягивает с Сони платок, другой дергает за плечо. Соня осторожно подхватывает платок и так, простоволосая, ведет лошадей дальше. Вот она сворачивает за палисадник углового дома, исчезает в улице, а над площадью взрывается громогласное троекратное «ура». И так неожиданно, что во мне что-то дрогнуло и будто оборвалось.

Оглядываюсь, стараюсь понять, кому предназначено это щедрое «ура». Похоже, что Роману Слюсарю, комиссару Алексею Кудряшову, всему партизанскому красному отряду. Чтобы вот так, запросто сделать десять человек счастливыми?.. И Бориса, и Соню, и их детей?.. Такого в Андроновке никогда не бывало. Каждый в своем дворе для себя, сам себе, сам о себе…

Подали команду строиться. Партизаны начали торопливо садиться на лошадей, выстраиваться по четыре в ряд… Нашлось место в колонне и андроновским добровольцам. Роман и Кудряшов выехали в голову отряда.

— За мной, по четыре, марш-марш!

Тронулись ряды партизан, потянулся за колонной обоз. Над селом плывет песня. Никто в Андроновке не слышал такой.

Вихри враждебные веют над нами,

Темные силы нас злобно гнетут,

В бой роковой мы вступили с врагами —

Нас еще судьбы безвестные ждут.

Спотыкаясь, плача, что-то бормоча, по обеим сторонам отряда бегут провожающие. Отцы, матери, жены, девушки. И, конечно, мы, ребятишки. Бегу и я. Ловлю каждое слово песни. По коже даже мурашки пробегают. «В бой роковой мы вступили с врагами, нас еще судьбы безвестные ждут». Здорово. Правильно. И никто не знает, что с ним станется, когда встретятся лицом к лицу с колчаками.

На бой кровавый — святой и правый —

Марш, марш вперед,

Рабочий народ!

Отряд проходит нижней улицей к мосту, втягивается на него. Мост — большой, деревянный — настороженным звонким гулом отзывается на нестройный топот лошадей. Первые ряды уже на той стороне Шарыка. Роман осаживает коня, останавливается… И когда обоз въезжает на мост, Роман приподнимается на стременах.

— Все, товарищи. Дальше провожать не надо.

Отряд сворачивает на узкую снежную дорожку, выстраивается друг дружке в затылок. Не то что по четыре, и по два не проехать по такой дороге.

Первые всадники уже достигли перевала, спускаются вниз, исчезают. И только здесь эта змейка все тянется и тянется.

Последние сани исчезают за бугром. «Степной мираж» растворился в белой, такой сейчас холодной и неприветливой степи. А у меня в ушах бьются слова:

Но мы поднимем грозно и смело

Знамя борьбы за рабочее дело,

Знамя борьбы всех великих народов

За мирный труд, за святую свободу!

Глава вторая

I

Несколько недель Андроновка жила в полной заброшенности. Начальства — староста да писарь. Был и сотский — Аким Коршак, но куда-то исчез. Поговаривали, что из-за него погиб Коля и три его товарища, друзья и помощники Романа Слюсаря. То ли сам увидел, то ли кто сказал Коршаку, всегда пребывавшему под хмельком, что на кладбище чьи-то лошади стоят. Возле них и люди. Не банда ли какая готовит налет на село? Коршак к старосте, Митрофану Тарасенко. Дескать, так и так, проверить бы… А у старосты в горнице ужинал колчаковский офицер. Вбежал в кухню и к сотскому:

— Где? Что за лошади? Сколько? Какие лошади?

Аким вытянулся во фронт, глаза выпучил, а сказать ничего не может.

Офицер за кобуру.

— Я приведу тебя в чувство, скотина. Говори!

Затрясся Аким, заплетающимся языком проговорил:

— На… на… на кладбище… Ту-туточки. З-з-за огородами верхней улицы. Через балку.

— Позвать вахмистра! — распорядился офицер-колчаковец и сел за прерванный ужин.

Что дальше случилось — известно: колчаковцы схватили красных разведчиков, после пристрастного допроса расстреляли. Прямо на волостном дворе. Там и нашел их Роман. Все четверо лежали рядышком на ярко-красном снегу, трое со связанными назад руками.

Еще есть священник — отец Илья. Тоже начальство и самая осведомленная личность на селе. Выписывает пять газет, и в газетах тех пишется про все, что делается в мире. Можно даже узнать про то, что предпринимает Москва, чтобы сохранить Советскую власть. Но священник болен, более месяца не встает с постели, нигде не показывается, ни во что не вмешивается.

Ни во что не вмешивались и староста, и писарь, не тревожили людей за невыплаченные всякого рода подати.

Такая «мертвая» жизнь пугала и удивляла андроновцев. Все с опаской поговаривали: «Добром это не кончится».

И вот сегодня впервые за многие недели гудит стопудовый колокол, сзывая прихожан на воскресное богослужение. И не просто богослужение, а на проповедь. Об этом еще вчера прошел слух по селу.

У нас в хате суматоха. Все собираются в церковь. Даже бабушка, совсем немощная, и та сердито роется в своем сундуке, чтобы выйти в люди в самом лучшем, что хранится еще со времен ее девичества, а путного ничего не находит. Одно яркое, другое короткое, третье натянуть на плечи боязно — еле держится от ветхости. Один Степа спокоен. Сидит за столом и уплетает вчерашний разогретый борщ. Ему выпало быть дома. Поросята, теленок… За всем надо присмотреть. Да и окот овец начался. Как же без хозяйского глаза?

Отец так и сказал:

— Если уж тебе, Степа, очень хочется, то иди, а если…

— Идите вы. Расскажете.

— Расскажу. Конечно, расскажу. Чего же не рассказать? На то и проповедь, чтобы люди друг дружке ее пересказывали.

Церковь стоит посреди площади, прямо против нашего дома. Идем медленно, в благоговейном молчании.