Степные миражи - Семен Данилович Пасько
Андроновцы нанесли своему красному отряду всяких яств столько, что кое-кого — из тех, что победнее, — пришлось с пожертвованиями вернуть домой. Мол, сани у нас не резиновые и больше того, сколько положено, не вместить. Да и лошади не битюги, а степные малосильные «киргизы».
Добровольцами распоряжался плотный, низкорослый усатый мужчина в полушубке и ярко-голубых штанах навыпуск. Усы… Таких ни у кого нет во всем нашем селе. Как будто кто-то скатал из пеньки валик с острыми концами и приклеил его под носом этого сердитого мужика. Усы торчат, как пики.
Усач идет вдоль строя и покрикивает, но добровольцы держатся храбро: многие из них знают, что такое воинский устав и что такое строй, те, кто впервые занял место в шеренге, — тоже хотят показать, что и они не робкого десятка. В конце строя, на левом фланге стоит Борис Чумак. Против него останавливается усач.
— Ты чего здесь пристроился? Где конь? Что у тебя на ногах? Разве это обувь?
— В бою раздобуду…
— Посмотрите на него… Нашелся герой… «В бою раздобуду…» Он в бою раздобудет! До боя ты ноги отморозишь, а лазаретов у нас нет… Нянькаться с тобой у меня тоже нет интересу. Обоз только для фуража да провианту…
— Не пужай меня морозом. Я пужаный. Годов шесть в этих катанках хожу, и ничего… Бог миловал. Не обморозился. И теперь не обморожусь. Мне это ни к чему. Мне конь нужен. Позарез. Где-то надо раздобыть… Иначе нечем будет пахать…
Усач сердито надувает щеки, таращит глаза, все его лицо пунцовеет от возмущения и благородного негодования.
— Поглядите на этого обалдуя… Пороху не нюхал, а ему лошадь подавай. Ты что? Поступаешь в отряд, чтобы мародерничать, грабить?
— Что ты! Спаси и помилуй…
— Мы — красные партизаны, и за грабеж… Я сам тебя к стенке поставлю и отвечать не буду… Понимаешь ты?
— Да рази ж я грабить… Может, где какого колчака кокну, так что ж? Так и хоронить его в обутках? А обрез у меня… Эге! Сам укорачивал… А ты «мародерничать», «грабить»…
— Ты как разговариваешь с командиром?
— Чего?
— Молчать!
— Молчу. А насчет грабить… Ты брось мне на дорогу кошелек с деньгами, и пусть в нем будет сто рублей золотом — не подниму.
— Не поднимешь?
— Не…
— А коня, значит, поднимешь, то есть — поймаешь?
— Поймаю. Я честно. Или он, колчак, меня прихлопнет, или я его… Если верх мой, так что? Пусть лошадь по степи бегает? Степная лошадь, если без узды, без седла… Она в степи не пропадет, прокормится… А с удилами, да под седлом… Погибель. Коню хозяин нужен. Его поить-кормить надоть.
— Ну, вот что… Мне недосуг с тобой тары-бары разводить. Ступай домой… И пусть тебя жена на печку посадит, потом кукиш тебе покажет… А ты сразумей, что к чему, и приходи. Я подумаю: брать тебя в партизаны или не брать.
Борис Чумак буквально взрывается. Никогда еще никто не наносил ему таких обид.
— Граждане! — апеллирует он к односельчанам. — Что же это такое? Рази ж так можно, чтоб добровольца в отряд не брать и чтоб ему под нос дулю тыкать? Да я ж за это могу душу вытрясти…
«Граждане» то ли не расслышали вопля Чумака, то ли не знали, как помочь горю, но на призыв не откликнулись. Откликнулся комиссар Кудряшов.
— Стойко! — подозвал он к себе усача в голубых штанах.
— Слушаю.
— Там… В санках… валенки. Отдай. И лошадь дай. Из тех… Пусть идет с нами.
Стойко пожимает плечами.
— Настойчивый мужик, но дисциплины и не нюхал… Так бы и ничего, но… Был же приказ — безлошадных не брать. А этот еще и разут.
— Вот и обуй, лошадь дай, патронами снабди.
— Хорошо! — козыряет Стойко, поворачивается к Чумаку. — Повезло тебе… Спасибо скажи комиссару. Только помни… Шкуру сдеру, если дисциплину нарушишь или не по уставу что сделаешь, или про субординацию забудешь…
— Чего, чего?
Стойко выходит из себя.
— Ты что? Дурак или сроду так? В армии служил?
— Не-е… Когда началась война с ерманцем, у меня было восемь детишек… Многодетных не брали…
— А-а… — Стойко достает из пошевней валенки, бросает их под ноги Чумаку, а сам направляется назад, вдоль шеренги. И опять замечания. У того ремень плохо подтянут, тот тяжело одет, а у того одежка на рыбьем меху. Но домой никого не отправил. Только строго предупредил:
— Придем к новому месту дислокации, чтобы вы, сукины сыны, каждый сам себе жилетку сшил из овчины. Кто не сошьет — пусть пеняет на себя… Я старый унтер-офицер и не потерплю непорядка. Ясно?
— Так точно! — нестройно отвечают добровольцы.
А Борис тут же, при всем народе, снимает свои катанки, натягивает другие.
Я смотрю на отца, тихо говорю:
— Папа! Двойным войлоком подшиты… Похожи на дедушкины…
— Вижу. Пусть. Обойдемся. А ему без настоящей обувки нельзя. В степи, знаешь, как дует… Эге!
Чумак топает, удовлетворенно крякает: валенки пришлись по ноге. Старые отдает жене.
— Возьми, Соня. Может, кому ни то пригодятся.
— Пригодятся. Ты там недолго, — говорит Соня. — Скоро ж весна. Рази ж я одна управлюсь и за детьми смотреть и сеять?
— Не сомневайся, Соня. Мы быстро обернемся. Ты иди…
Поклонившись мужу в ноги, Соня идет через площадь домой. Прямая, высокая, с гордо посаженной головой, она идет медленно, с некоторой небрежностью, даже с изяществом, неся под мышкой старые, много походившие по земле мужнины катанки.
В людях, наблюдавших за этой картиной, что-то произошло. Они словно проснулись и не равнодушными, а сочувственными глазами посмотрели вслед Соне, потом на ее мужа, отправляющегося на борьбу с врагами… И кто знает, что его ждет. Может быть, только старые валенки и останутся на память этой красивой и строгой женщине о ее Борисе…
Роман что-то говорит Стойке. Тот с готовностью срывается с места, кричит:
— Товарищ Чумачка! Стой!
Вот он выбегает из толпы, манит Соню к себе. Та пожимает плечами:
— Чего?
— Говорят, иди сюда, так иди. «Чего?» Подумаешь, царица…
Стойко подводит Соню к лошадям.
— Вот три лошади… Одну оставь для мужа, а двух забирай. Командование красного партизанского отряда «Степной мираж» дарит пару маштаков для ваших детей….
— Господи! — шепчет Соня, растерянно озирается вокруг. — За что же нам такое счастье?!
— Дура! Нашла счастье в лошадях… Счастье в детях… А у вас их полная хата. Лошади — просто рабочий скот. И командование дарит их детям… Чтобы вы отсеялись, вырастили и собрали хлеб, и дети не голодали… Так я
